Чтение онлайн

Веяло степью и теплом.

Сбоку прошумела юбка, и к следующему окну подошла армяночка. Пришёл чиновник и заговорил с нею по-армянски, а потом с Робустовым — по-русски, и разговор стал общим. Говорили о том, как менее утомительно проехать в Кутаис: по Военно-Грузинской или по железной дороге, через станцию «Баладжары». Чиновник постоял ещё несколько минут и вернулся в своё отделение, а Робустов прислонился к стене и продолжал разговаривать с девушкой. Он узнал, что она — армянка, выросла и окончила гимназию в одном из больших городов Кавказа. Её отец, нефтепромышленник, остался по делам в Париже, а они с матерью возвращаются оттуда домой, потому что устали и соскучились за границей.

— Разве на Кавказе лучше, чем во Франции? — спросил Робустов.

Она едва заметно дёрнула нижней губкой и, на минуту высунув голову в окно, ответила оттуда:

— Для меня лучше.

— Вы одна дочь у матери?

— Одна. Почему вы так думаете?

— Потому что видел, с какою заботливостью она относится к вам, это по её глазам видно.

— Да, она меня любит, у меня славная мама.

— Как ваше имя? — спросил он опять.

— А вам зачем?

— Так, интересуюсь, потому что не знаю кавказских… — он почему-то постеснялся сказать армянских, — имён.

— Сирэн.

— Как?

— Си-рэн… Настоящее моё имя, впрочем, Сирануш, а Сирэн — это уменьшительное, так меня зовут дома. Вот как у русских, например, есть имя Екатерина, а зовут Катя…

— Теперь понял, — сказал Робустов, достал из бокового кармана маленькую книжку и записал в ней: «Сирэн».

— Зачем вы записываете?

— Так, на память, это имя очень красиво звучит. А как ваше отчество и фамилия?

— Да зачем вам?! Ну, зовут меня Сирануш Давидовна Бежанян.

Сирэн опять дёрнула нижней губкой и, приподнявшись на носках, высунулась в окно. Тёплый, но сильный ветер заиграл завитушками её волос на затылке, и от них запахло какими-то тонкими духами.

«Что, если бы её сейчас поцеловать в эти завитушки?» — подумал Робустов и сам испугался своей мысли.

— Вы женаты? — вдруг спросила Сирэн.

— Да, женат, у меня двое детей.

— А любите вашу жену?

— Очень.

— Это хорошо, русские редко любят своих жён.

Сирэн оперлась руками на раму опущенного окна и, должно быть, что-то мысленно напевая, стала раскачиваться из стороны в сторону.

«Вот талия, — думал Робустов, — и ведь без корсета. Есть в ней что-то эластичное, змеиное и вместе с тем бесконечно-грациозное. Сколько этой Сирэн может быть лет?» — и спросил:

— Вы давно окончили гимназию?

— В прошлом году, и уже ничего не помню из того, что учила.

— Значит, вы были плохой ученицей?

— Не знаю, окончила с серебряной медалью.

— Как же так?

— Так. Если не читать ничего самостоятельно, то гимназия даёт мало.

— А вы много читаете?

— Нет. Русскую литературу я знаю плохо. Французскую лучше, немножко итальянскую, хотя тоже слабо, д'Аннунцио мне очень нравится. Вообще же мне кажется, что нужно больше думать, чем читать и учиться.

— А над чем же думать?

— Не знаю, — над всем. Мне кажется, если бы я поступила на какие-нибудь курсы, я бы от скуки с ума сошла. Вот певицей или писательницей мне бы хотелось быть, но у меня нет никаких талантов.

— Сирэн! — позвала её мать.

Она бесшумно отдёрнулась от окна и вошла в купе. Там о чём-то поговорила и снова вернулась.

— Мамаша говорит, что пора спать. Уже двенадцать часов. Спокойной ночи.

Не подавая руки, она кивнула Робустову головкой и скрылась за дверью. Он остался у окна и смотрел на тёмную степь, на такое же тёмное небо и на звёзды, которые казались ему необыкновенно крупными, такими, какими он их никогда не видал в том местечке, где жил прежде.

На следующий день, когда он вошёл в коридорчик, Сирэн уже стояла на прежнем месте у окна. Она была в другой, бледно-голубой кофточке, подпоясанной ремнём с золотою пряжкой, тщательно причёсанная, свежая и красивая как цветок после дождя. Робустов поздоровался и стал рядом. Потом пришли немец и чиновник. Снова завязался общий разговор. Робустов чувствовал, что Сирэн говорит с большим удовольствием с ним, чем с двумя другими спутниками, но нарочно отошёл в сторону и сделал угрюмое лицо.

Начался уже Кавказ. На станциях везде мелькали мохнатые шапки, кинжалы, крашеные бороды, и слышался быстрый гортанный говор. Разговаривавшие сильно жестикулировали, и казалось, что они бранятся между собою. Пейзаж тоже изменился. Степи уже не было. Поезд шёл по огромному луговому пространству, справа и слева окружённому холмами. Кое-где паслись стада, и виднелся дымок, подымавшийся столбом к чистому синему-синему небу.

Сирэн опять осталась одна, и Робустов стал рядом, совсем близко, возле неё. Иногда ветер подхватывал тонкие пряди волос на её висках, и они своими концами касались на мгновенье его щеки, и тогда ему не хотелось ни о чём говорить и думать. Проехали так две станции. Робустов неожиданно для самого себя вдруг сказал:

— Как мне хорошо с вами.

Сирэн сморщила носик и спокойно ответила:

— Если вы будете говорить глупости, я уйду.

— Не буду.

— Впрочем, мы и без того скоро простимся. У нас билеты только до станции «Беслан». Там мы будем в полдень. Оттуда поедем на Владикавказ, а потом по Военно-Грузинской дороге.

— Это ужасно досадно. Такие женщины как вы, не на каждом шагу встречаются.

— Я уйду.

Сирэн в самом деле повернулась и ушла в купе.

«Что она — кокетка или нет? — думал Робустов. — Если кокетка, то очень тонкая и умная, а если нет, то действительно такое существо, что… ещё два дня с ней и… можно свихнуться. Это хорошо, что они уходят».

Поезд прогремел по железному мосту через Терек. Вода в реке была мутная, с водоворотами, в которых крутились веточки и сено, и бежала удивительно быстро. «Точно моя жизнь», — подумал Робустов.

Миновали станцию «Прохладную», и показались настоящие горы, которые Робустов принял сначала за облака — до такой степени были нежны тоны и переливы снега на вершинах. Все они — и Машук, и Эльбрус, и Бештау и другие, названий которых Робустов не знал, грандиозные, неподвижные, чистые с яркими голубыми и лиловыми переливами, точно во сне мало-помалу выступили из тумана и резко обозначились на синем фоне неба. И тянулись они Бог знает как далеко от железнодорожного полотна, а Робустову казалось, что он чувствует холод их снега.