Сироты небесные
Шрифт:
Музей Старых…
Да-да. Был такой случай: выменяли. Поделили – "на несколько половинок". Как сейчас помню. И находится одна такая "половинка"…
На летающем острове Риммы. А летающий остров – завис над Питером на высоте пятисот кэмэ. Болтается там вопреки всем законам небесной механики… но к этому уже почти привыкли.
На острове последние несколько месяцев тусовались сотни три Свободных. Это была их временная столица.
– Музей… – повторил Геловани. – Конечно, музей! Риммочка, солнышко мое ясное, побежали к пилотам! Исса!..
Через десять минут огромные, как заводские ворота, створки кормового люка раскрылись, и оттуда толстой задницей вперёд вывалился «Медведь». Геловани не слишком любил эти устаревшие и достаточно нелепые корабли, но выбирать не приходилось: именно «Медведя» загрузили последним. Несколько секунд он кувыркался, отставая и падая, потом выровнялся, задрал нос – и ушёл резко вверх, оставив далеко позади и внизу огромный медленный транспорт.
"…И когда судья поднялся на кафедру и вперил грозный взгляд в бедную маленькую Каролинку, ей стало очень страшно…"
Пан Ярек театрально понизил голос.
"Но она знала, что ни в чём не виновата, и храбро вышла вперёд.
И судья спросил:
– Кто свидетельствует в пользу этой женщины?
Люди зашептались, но промолчали – ведь никто не знал, что же случилось ночью, и только помнили, что у Каролинки всегда был добрый нрав, – и покачали головами.
– И ещё раз спрошу, – провозгласил судья, – кто свидетельствует в пользу этой женщины?
И снова ни один человек не осмелился возвысить свой голос в защиту маленькой Каролинки, ведь все подумали: нас там не было, а ребёнок куда-то исчез, значит, что-то нечисто.
И судья спросил в третий раз и последний:
– Найдётся ли кто, желающий свидетельствовать в пользу этой женщины.
И вновь никто не вышел, но тут в небе над площадью появилось множество белых и серебряных голубей, и белые голуби летали слева от Каролинки, а серебряные – справа.
"Чудо! Чудо!" – шептались люди, но ни один не посмел сказать об этом громко, и судья продолжил.
– Кто свидетельствует против этой женщины? – строго спросил он.
И тут вышла вперёд злая старшая сестра Каролинки и сказала:
– Я свидетельствую, ваша честь.
Громко зашептались люди, и громко забили крыльями голуби, но она продолжала:
– Вчера ночью я своими глазами видела, как Каролинка взяла нож и вошла к ребёнку.
Ахнули люди, застыв от ужаса, а белые голуби ринулись вниз и выклевали злой сестре левый глаз. Но слишком чёрствым было её сердце, и она, пересилив боль, солгала ещё раз:
– А потом видела я, как вынесла Каролинка окровавленное тело ребёнка из комнаты и вышла с ним в сад.
"Смерть ей! Смерть ей!" – стали повторять люди, но тут ринулись вниз серебряные голуби и выклевали злой сестре правый глаз.
Но слишком велико было её желание погубить младшую сестру, и, закрыв лицо руками, закричала она из последних сил:
– И зарыла Каролинка ребёнка в саду, под яблоней, и там вы найдёте его тело, завёрнутое в её подвенечную фату!
И люди подступили к Каролинке, потрясая в ярости кулаками, но тут дружно налетели с небес белые и серебряные голуби и выклевали злой сестре её безжалостное сердце.
И в тот же миг ожил невинный младенец, и выбежал из сада, и бросился к матери.
И все увидели, что она ни в чём не виновата…"
Пан Ярослав шумно вздохнул и удовлетворённо сложил руки на пузе.
– А?
– Бред собачий! – с чувством сказал Олег.
– Не бред, а суровая готика, – наставительно поправил Михель.
– И много ли ты о готике знаешь?
Михель был человек честный.
– Не много, – признался он. – То, что бабушка рассказывала. Но я так понимаю: в готике хорошим людям до того тошно приходится, что плохим надо впендюрить вдесятеро больше, чем хорошим. Чтобы проняло и чтобы неповадно. Поэтому она суровая. Такова была мораль в Средние века.
– Пан Ярек, – нерешительно начал Вовочка. – А горные духи из-под земли выходят?
– В сказках?
– Нет, которые настоящие.
– Я с ними дела не имел, – сказал Дворжак. – И просто не знаю, что про них говорят вправду, а что – так, с перепугу. Нет, не знаю.
Лежащий на носилках чужак потянулся, вздохнул и повернулся на другой бок.
– Оклемается, – сказал Олег уверенно.
– Хорошо бы поскорее, – поскрёб пан Ярослав щетину на щеке. – Устаю я всё-таки за этим управлением, как на себе её прёшь, эту колымагу… Ладно, хватит трепаться: по машинам.
Дворжак и Артём подхватили носилки с чужаком, Олег закряхтел и поднялся на четвереньки. Михель за спинами у всех толкнул Вовочку локтем, бровями изобразил вопрос. И Вовочка незаметно для остальных вытащил из кармана и показал ему два металлических шарика: светлый и тёмный, почти фиолетовый.
– Слушай, – сказал немного погодя Олег, – а зимовье-то через реку должно быть?
– Ага, – согласился Ярослав.
– Так мы не туда?
– Какой же козёл будет прятаться там, куда его наверняка придут искать?
– Хорошо. Скажи просто: куда мы?
– В партизанский лагерь, – сказал Ярослав.
– Куда?!
– Ну чего ты кудахтаешь? В партизанский лагерь. Я, понимаешь, уже лет двадцать готовлюсь, чтобы чуть что – и сразу в партизаны. Место нашёл, обустроил, харчей завёз… В общем, там отсидимся.
– Ну ни фига себе… И мне ничего не сказал?
– Что значит не сказал? Я тебе намекал много раз. А ты – просвещение, просвещение…
Часа через три небыстрой, со скоростью бегущего человека, езды они достигли цели – речной поймы, испещрённой множеством проток, болот и озёр. Там, окружённый непроходимым болотом, поросшим живоедкой, и лишь в одном месте выходящий к открытой воде, да и то старице, по которой никто никогда не плавал, был отличный сухой остров. Ярослав – вряд ли один, с кем-то из старших ребятишек, – поработал здесь на славу: частокол, наблюдательная вышка на дереве, жилой дом, которого с десяти шагов не заметишь – так хитро заплетены стены лианкой, а на крыше растут кусты в больших корытах с землей. И запасы, запасы, запасы!..