Чтение онлайн

— Везенье тут ни при чем; это из-за меня нас первыми ссадили, за что прошу у тебя прощения. Нас поместили ближе к командному пункту, чтобы за мной могли пристальнее наблюдать.

— Зачем это?

— Я самый низкорослый солдат во всех экспедиционных войсках. Сказали, что, согласно таблицам, мне будет физически невозможно поддерживать должную температуру тела. Советовали уйти добровольно.

— Ну, здесь не так холодно.

На самом деле холод стоял жуткий. Я уже промерз насквозь, несмотря на обогрев.

— Дело не в холоде, а в неизвестности. Я никогда еще раньше не мерзла. В Египте даже нуля не бывает.

— Ноль — это уже зверски холодно.

— Нуля по Цельсию, а не по Фаренгейту. Точка замерзания воды. У нас такого и близко нет. Это считается немыслимым!

— А со мной, значит, тут сидеть еще хуже?

Я успел начитаться всей этой пропаганды о женщинах в войсках: мол, и логика у них практичнее нашей, и выносливы они необычайно, да и вообще у нас равенство полов — а вот теперь мы сидели и не пойми с чего ссорились в окопе.

Она повернулась было ко мне, но, увидев, как я, сняв маску, сморкаюсь в рукавицу, закатила глаза и снова отвернулась.

Я стянул рукавицу и глянул на компьютер.

— Осталось всего двадцать три часа пятьдесят минут. Как местный эксперт по холоду предлагаю обняться и греть друг друга. Так, наверное, и подразумевалось. — Я раскрыл объятья. — Иди к папочке.

— Лучше замерзну насмерть, — буркнула она.

— Как хочешь.

Казалось, она не один час просидела лицом к камням. Мой наручный компьютер настаивал, что прошло всего тридцать минут. Еще через тридцать я подключил считыватель к датчику на пальце. Температура тела девяносто восемь и шесть по Фаренгейту; заряд аккумулятора снизился на четыре процента. Несмотря на холод, я продержусь, и заряд еще останется.

— Ладно, Пигалица, пора к доктору.

— Отвали.

Я разматывал провода от монитора.

— Я же не гинекологический осмотр тебе предлагаю. Давай сюда палец.

Она что-то проворчала, но руку ко мне протянула. Нежная, прямо-таки детская дрожащая рука. Через прорезь в рукавице высовывался указательный палец. Я присоединил считыватель.

— Ну что там?

— Девяносто восемь и пять. Пока неплохо. Вот только заряд твоего аккумулятора упал на девять процентов. Закоченеешь через десять часов.

Не говоря ни слова, она повернулась и прижалась ко мне, зарывшись лицом в грудь. Через пару минут она сказала:

— Только не думай, что мне это нравится.

— И мне. Полный отстой, — соврал я, надеясь, что прозвучит убедительно. От нее замечательно пахло.

Через четыре часа от начала испытания из вьюги возник Вайр и сел на корточки около нашего окопа. Он был без маски; ветер трепал мех его зимней куртки. Как инструктор он не числился в экспедиционных войск. Морских пехотинцев согнали сюда нас учить, потому что мерзнуть входило в их работу. Ну ладно-ладно, хорошо, признаю, их созвали потому, что они считаются лучшими в мире солдатами.

Вайр жестом приказал нам поднять к нему пальцы и глянул на приборы.

— Все путем, мистер Уондер.

— Хайя, господин Вайр!

Морпехи, может, и хороши, но не без заморочек. Они, например, настаивают, чтобы мы говорили «Хайя» вместо «Так точно». Думают, повышает боевой дух.

Вайр повернулся к Пигалице.

— Мэм, я вам скажу начистоту: температурка у вас хиленькая, и батарею вы жрете так, что где-то к полуночи она у вас сдохнет. Я не могу приказать закончить испытание, но ей-богу, не вижу в нем смысла. Это простая физика, ничего личного. Вы уверены, что хотите продолжать?

— Хайя! — ее голос уже дрожал, а нам сидеть здесь еще двадцать часов.

Вайр хлопнул себя по коленям и поднялся.

— Хайя, мэм. Продолжайте.

И мне:

— Приглядывай за ней, Уондер. С гипотермией шутки плохи.

После чего он исчез в снежной завесе.

Пигалица в отчаянии стукнула кулаками о камни.

— Слушай, я знаю, как ты хочешь остаться. Все мы хотим — больше всего на свете. Но Вайр же не просто так тебя предупреждает.

— Он на меня психологически давит. Хочет, чтобы я сдалась. Я не сдамся!

Мы оба понимали, что это чепуха. Когда на кону судьба человечества, никто ни на кого не будет давить. Единственная причина, по которой солдата могли выпереть из армии — чтобы тот не подверг опасности миссию. Слишком много в нас вложили, чтобы теперь, смеха или предубеждений ради, кого-то прогонять. Зато ожидались несчастные случаи, неспособность справляться с теми или иными заданиями или отказы от дальнейшей тренировки — поэтому одновременно с нами готовили запасные войска. Если Пигалица сейчас споткнется, на ее место будут претендовать пять тысяч солдат.

— Зачем тебе на Ганимед?

— Восемь причин. Отец, мать и шесть сестер. — Она едва не всхлипнула.

Я прижал ее к себе и поднял глаза на небо. Солнце почти не проглядывало, но чувствовалось, что оно близится к закату.

Тем тоскливым вечером Вайр проверил нас еще дважды. Оба раза он говорил Пигалице, что ее батарея разряжается быстрее нормы. Оба раза она вздрагивала, сжималась и, казалось, таяла на глазах. Оба раза Вайр спрашивал, уверена ли она, что хочет продолжать, и всякий раз Пигалица отвечала слабым «Хайя».

Когда я проверил ее в очередной раз, аккумулятор уже разрядился. Я переключил прибор на термометр: ее температура опустилась на полградуса.

Я замер, страшась того, что придется сделать. Но Пигалица умирала.

— Эй, сколько будет трижды четыре, — потребовал от нее я.

Она смотрела в пустоту. Ее губы зашевелились — но не издали ни звука. Первый признак переохлаждения: человек не может ответить на простейшие вопросы.

— Все! Идем на командный пост! Повоевала и хватит.

Полумертвая от холода, она поняла смысл моих слов.