Чтение онлайн

Мы получили-таки форму со встроенными вечными батареями, которые только разрабатывали, когда я обманом протащил Пигалицу через пробу на холодовую выносливость. Обывателю может показаться, что жесткая внешняя оболочка формы — просто броня. На самом деле жесткость позволяет закрепить все те завязки и рычаги, которые превращают кинетическую энергию движущегося человека в электрический заряд. Внешне мы смотрелись неуклюжими, как средневековые рыцари, но весила наша форма всего лишь треть от хоккейной. А ведь хоккейная форма не умеет греть, охлаждать и останавливать пули.

По цвету формы мы тоже скорее походили на спортсменов, чем на военных, потому что покрытие ее — смесь оксида серы с сульфидом ртути — было огненно-красным. Говард со товарищи утверждали, что это смажет наше инфракрасное излучение так, что слизни вряд ли нас заметят. Хотелось бы верить…

И шлем мой не просто горшок новобранца. Внутри у него — очки для ночного видения, цифровая рация и электроника, обслуживающая дисплей (по-другому — коллиматорный индикатор) на защитном щитке и систему лазерного наведения. Солдат видит дисплей с лазерным целеуказателем через специальный монокль — эдакую штуковину, выдвигающуюся перед одним глазом, из-за которой пехотинец становится похож на пирата.

И под всеми этими наворотами находился я — перепуганные мясо да кости.

Мецгер с генералом Коббом обошли наши ряды, проверяя форму и желая удачи. Перед нами с Пигалицей мой ближайший друг остановился и перешагнул через пулемет ближе к жене.

— Хорошенький макияжик.

Лицо Пигалицы разукрашивали полосы серой теплоизолирующей и обычной черной краски. Считалось, что чередующиеся теплые и холодные полоски исказят для слизней контуры лица. Из каждой ноздри Пигалицы выгибалась тонкая трубка-макаронина и уходила к генератору кислорода.

— Хорошенький медовый месяц. — Она растянула губы в жалком подобии улыбки.

Мецгер обнял Пигалицу и оставил что-то в ее руке. Белая роза из свадебного букета.

— Я тебя люблю, — сказал он.

— И я тебя.

Мецгер повернулся и направился дальше. Пигалица протягивала в его сторону руку с цветком, пока он не скрылся из виду. Белый лепесток, кружась, опустился на палубу.

Пух уже сидела за пультом корабля, с ней не попрощаешься.

Генерал Кобб, ровно с такой же ношей, как и у его куда более юных подчиненных, проковылял в воздушный шлюз. Мы двинулись следом.

Я пригнулся, пропуская верхушку рюкзака через вход в шлюз, и шагнул из корабля, шестьсот дней прослужившего мне домом. В лицо ударил обычный для Ганимеда холод. Я смотрел на облачко собственного дыхания и трясся, пока не заработали батареи.

Только когда мы с Пигалицей добрели до скамеек, сели и пристегнулись, я понял, что чего-то не хватает. Я ощупал себя. Гранаты — есть. Аптечка — тут. Лопатка и фляжки — на месте. Очки ночного видения — в наличии.

Наконец до меня дошло. Здесь нет вибрации. Почти два года я прожил в вибрирующем чреве «Надежды», и теперь, в неподвижном десантном корабле, я точно заново родился.

Пигалица сидела вплотную к генералу Коббу и подслушала половину его разговоров. Через три часа (по моему наручному компьютеру) она прошептала мне на ухо:

— Две девушки в корабле номер три споткнулись о шлюз. Одна вывихнула локоть, вторая бедро. И шлюз повредили.

Я фыркнул — слишком иронично. Нет, я не шовинист. Я готов гордо сражаться плечо к плечу с любой женщиной — взять хотя бы Пигалицу, — но недаром ведь, когда общество своей коллективной мудростью решает послать кого-нибудь крушить и убивать, выбирают мужчин.

Следующая задержка случилась с очередным солдатом, теперь уже мужчиной, в шестнадцатом корабле. У парня начался эпилептический припадок, и он в судорогах сломал замок воздушного шлюза. Опять три часа на починку. Вот вам и мужское превосходство.

Я молился, чтобы Говард оказался прав насчет несуществующей авиации у слизней, потому что при другом варианте наши задержки давали инопланетянам возможность собрать внизу целый рой истребителей. Говард, видно, не до конца в этом уверен — иначе зачем на борту наших кораблей все эти электронные средства противодействия?

Тем временем «Надежда» продолжала крутиться вокруг своей оси, двигаясь по орбите, и корабли наши болтались за ее корпусом, вызывая повальную эпидемию морской болезни.

Пух напевала нам из кабины песенки из старых фильмов. Ари на противоположной скамейке закатил глаза.

— Я готов терпеть запах блевоты, но кто-нибудь, выключите ее, пожалуйста!

Наконец воздушный шлюз закрылся, свет потускнел и сменился красным, чтобы нам привыкнуть к темноте. Пух перестала петь и объявила, как она счастлива, что мы воспользовались услугами ее авиакомпании. А потом сказала, что после приземления мы закончим самую безопасную часть нашего путешествия.

Нам предстояло пролететь сотню миль в старых жестянках, а потом сесть на скорости в двести узлов. Но мы понимали: Пух права.

Громкоговорители трещат, а затем произносят: «По моей команде начать отсчет к высадке… Начали!».

Корабль устремился к Ганимеду, ускорение придавило меня к Пигалице. Поначалу просто казалось, что мы спускаемся на скоростном лифте. Потом мы вошли в атмосферу.

Толчок едва не припечатал меня к потолку — спасибо ремням безопасности. Корпус корабля заскрипел: давление, распиравшее его прежде изнутри, теперь оказалось меньше давления снаружи. Искусственная атмосфера Ганимеда сжала наше судно.

— Температура обшивки восемьсот пятьдесят по Фаренгейту, — невозмутимо сообщила Пух. — Хорошо идем.

При трехстах пятидесяти уже печенья пекут.

Тряска кидала нас о борт и друг о друга. Пигалица пыхтела, как чихуахуа во время случки.

— Наши корабли проверяли на прочность на Земле, правда ведь?

— Конечно.

Вот только никто не проверял их после двухлетнего путешествия через космос, где температура почти абсолютный ноль.

— Температура обшивки тысяча градусов.