Сиверсия
Шрифт:
У Тихона дела были плохи. Он стонал в бреду. Судя по его пылающему лбу и горячему, в поту, телу, температура была очень высокой.
– Я думаю, антибиотики и парацетамол сделаем, но рану смотреть надо, заново чистить и перевязывать. Открывай чемодан.
Лавриков быстро и аккуратно сделал два укола.
– Олег, накануне рану обрабатывал Орлов?
Скворцов кивнул.
– Ах, Володя! Ах!
– Может, это из-за ожогов? У него ж лицо в бинтах, может, там чего?
– Ты же сам вчера ему лицо обрабатывал. Там первая, от силы вторая степень. Олежек, даже если бы там четвертая была, надо сорок процентов кожи, чтобы травма была несовместимой с жизнью. У него же процентов семь и не четвертой степени. Ты вспомни, есть же общепринятый индекс оценки состояния человека: процент ожога плюс возраст. У Тихона он сорок пять. Ожоговые травмы считаются несовместимыми с жизнью при индексе свыше шестидесяти. Это рана воспаляется, обработали плохо. По новой чистить надо.
– Жень, мы же не врачи.
– Врачи не во всех бригадах есть. А мы, с нашим опытом и послужным списком, точно получим врача себе в последнюю очередь. Вспомни Косово!
– Может, ему еще перфторан сделать?
– Рано еще. Всего несколько часов прошло. Мы и так ему вчера…
Он вдруг замолчал, судорожно провел рукой по лицу…
– Только не говори мне, Женя, что тоже об этом думаешь.
Скворцов кивнул.
– Последствия гипоксии… Женя, тогда завтра-послезавтра, если доживем, у нас будет гора трупов.
– Тихо, Олег! – он взял Скворцова за плечи, тряхнул. – Действие спасает от страха. Так что ползи, буди Орлова, держите Тихона, я обработаю рану. Предположения будем строить после.
Тихон оказался крепкий мужик. Озверев от боли, он вырывался, метался и удержать его даже двоим, а тем более обработать рану, не было никакой возможности.
Услышав потасовку, несколько рабочих проснулись и спросонья с недоумением глядели, как два мужика, которые накануне клялись, что спасатели, при свете фонарика сегодня грубо заламывают руки их товарищу и пытаются уложить его лицом вниз, а третий стоит с поднятыми вверх руками в перчатках и подает советы, как лучше с ним справиться..
– Вы чего, уроды, делаете? В ухо дать?! – просипел сосед Сан Саныча.
– Вы лучше помогите нам, – сказал Лавриков. – Тихону вашему надо рану обработать. Пошло воспаление. Иначе отправится к праотцам. А ребятам вдвоем не справиться.
Пока Лавриков обрабатывал рану, накладывал асептическую повязку, пока делал уколы, обездвиженный Тихон матерился, с удовольствием и от души. Отпустили его только когда он уснул.
– Давно я ничего подобного не слышал, – сказал Олег Скворцов.
– Перлы. Впору записывать, – согласился Лавриков. – Хорошо, что Маришки здесь… – он осекся. – Посвети, чемодан соберу. Медикаментов у нас кот наплакал…
– Чего там у Тихона?
– Рана гноится, образуется «карман» гноя. Этот «карман» надо систематически промывать антисептическими препаратами. Лучше дважды в день. Антибиотики колоть надо.
– Жень, нас же учили только первую помощь оказывать.
– Я в стройбате служил. Там же из анестезии в медпункте одна зеленка была. Вот мы и помогали нашего брата держать. Насмотрелся. Не грузись, Олежек.
Они осторожно пробрались на свое место.
– Скоро ж эти скоты расчухаются? Жрать охота, пить охота! – просипел сосед Сан Саныча. – В этой гребаной вонючей конуре все сдохнем!
– Потерпеть надо, Артем, – сказал ему Сан Саныч. – Нас Бог спас. Мы не сгорели. Теперь уж скоро нас освободят, сиди и терпи. Что народ смущаешь?
– Освободят! Пулю в затылок, и – точно освободят! Шел бы ты, праведник, куда Тихон спасателей посылал! Чего разлегся, клешни свои растопырил, один здесь что ли? Убрал! Убрал, я сказал!
– Нога у меня ноет в коленке, Артемушка. Вот я и приспособил поудобнее, – по-прежнему тихим и ровным голосом ответил дед.
– А у других, значит, не ноет!
Он пнул ногой по ногам Сан Саныча. Тот сдавленно охнул.
– Ты надоел уже, Овсянкин! Заткнись и сиди тихо, – прохрипел сидевший напротив Лаврикова Эзерин, молодой паренек лет двадцати трех. – К Сан Санычу не лезь! Без тебя тошно.
– Ты поучи меня, плевок! – с вызовом выкрикнул Овсянкин. – Иди сюда, заморыш! Иди, я тебе…
Но «заморыш» уже схватил Овсянкина за грудки, легко поднял, и теперь они стояли, сцепившись в полной темноте, прямо посреди подсобки.
Лавриков торопливо зажег фонарь.
– Прекратите разборки! Сядьте, оба! – рявкнул Лавриков.
– Прямо страшно мне стало. Уссуся! – хриплым, болезненно срывающимся на фальцет голосом объявил Овсянкин. – Я задушу тебя, гаденыша! Я задушу тебя, гаденыша! – в истерике повторил он. – Ты на кого голос повысил?! Я… – Овсянкин судорожно вздохнул, жалобно взвизгнул и, закатив глаза, все еще цепляясь за одежду Эзерина, стал сползать на пол.
– Тёмыч, ты чего? – испуганно прошептал Эзерин.
Лавриков и Скворцов подхватили Овсянкина, уложили на расстеленную на полу куртку Скворцова.
– Голову, голову, Олежек, повыше. Давай нашатырь.
– Спасатели, чего это с ним?
– Стресс осознания. Очухается сейчас.
Лавриков настойчиво водил ватным тампоном у носа Овсянкина. Наконец тот дернул головой и отвел руку Лаврикова.
– Тёмыч? – Лавриков похлопал его по щекам. – Ты как?
– Н-нор-м-м-маль-н-но, – вымученно сказал он и заплакал.
Он плакал по-детски, навзрыд, не стыдясь слез, размазывая их по щекам. Лавриков вложил ему в руку кусок бинта, погладил по голове.
– Все будет хорошо, Тёмыч. Ты сильный. Ты выдержишь. Глаза закрой. Поспи.
– Я посижу с ним, ребятки. Отдыхайте, – сказал Сан Саныч.
Он взял Овсянкина за руку и стал что-то тихонько говорить ему на ухо.
– Ну, что, добро пожаловать в третью стадию психоэмоциональной травмы, – сказал Скворцов.
– Век бы этого не видеть, – угрюмо ответил Лавриков. – Никогда я к этим переменам не привыкну.
Прикрыв фонарик рукавом свитера так, чтобы свет не бил в глаза спящим, они осторожно осмотрели людей. Необходимо было убедиться, что никто не потерял сознания. По завершении осмотра Лавриков предложил: