Чтение онлайн

Все это вообще немного несуразно — терзаемая плоть, даже и в пасти Вельзевула, похожа все-таки на дурной сон, неизбывную муку сознания в привычных формах земного бытия, непрекращающийся кошмар. Таким нас ни запугать, ни предостеречь, это не Господне наказание, а месть художника его гонителям и всем врагам человечества. Мы говорим: „Нет. Такого не может быть“. А он отвечает: „Нет? Тогда смотрите“. И мы видим, чувствуем, как бы нам ни хотелось отказаться от этого зрелища и этих ощущений, и по окончании сеанса восторгаемся: как божественно изложено! Божественная комедия.

Но камень в гору катить — это не надо даже воображать, это каждый делает ежедневно с единственной надеждой, что когда-то оно кончится. И если нет, это серьезно. Тут закрываются все двери, все вытяжки и поддувала, и исчезает даже последняя возможность сойти с ума. А он есть, этот безумец, в одиночестве волокущий в гору каменную глыбу, которая во много раз тяжелее его самого, успевший развить свои метафизические мышцы и приобрести сноровку в этом занятии, что нисколько не помогает ему уравновесить камень на вершине. Кроме имени и легковесной метафоры, в которой от вечного дела его смерти не осталось ничего, кроме синонима неоправданно тяжелого, зряшного начинания, нам известно немногое. Но жизнь его не прошла незаметно, и некоторые из деяний Сизифа, послужившие причиной его удручающего положения в загробном мире, заставляют задуматься.

Утверждают, что он был свидетелем кражи Зевсом дочери речного бога Асопа и не колеблясь открыл отцу имя вора. Это вынудило громовержца предпринять дополнительные ухищрения, чтобы уйти от погони, и впервые привлекло недоброжелательное внимание олимпийцев к имени коринфского царя. Затем, в урочное время пришла за Сизифом смерть, которую ему удалось обманом лишить свободы, спасая тем самым не только собственную жизнь, но жизнь вообще, поскольку смерть одна на всех. Нарушив тем самым круговращение бытия, Сизиф снова обратил на себя внимание высших сил, которые на этот раз послали к нему самого бога войны, сумевшего без церемоний восстановить равновесие. Оказавшись в преисподней, наш герой указал ее владычице Персефоне на неправомерность своего пребывания в царстве теней, пока тело его там, на поверхности, оставалось непогребенным, а дело обстояло именно так и, как вы вероятно догадываетесь, не без предусмотрительного сговора с женой. Сизифа отпустили, чтобы он смог, как обещал, наказать жену и внушить ей подобающее уважение к богам. Выбравшись на солнечный свет, он возвращаться отказался, и понадобилось вновь посылать умелого порученца, чтобы низвести его, на этот раз окончательно, в Аид, где он приступил к выполнению жестокого наказания.

И после таких событий, которые одних заставили считать Сизифа хитрым и жадным прохиндеем, не упускавшим случая одурачить любого, кто попадется ему навстречу, просто из врожденного азарта к надувательству, что и было унаследовано его внебрачным сыном, известным лисом Одиссеем, а других — видеть в нем независимого духом богоборца и достойного потомка Прометея, — после всех этих немаловажных событий никто не услышал от него ни единого слова. Греки обычно не теряли красноречия и по ту сторону Ахеронта.

Мы упомянули его жену, и, даже если бы всего перечисленного недостало, чтобы заняться судьбой этого грека, последнее обстоятельство заставляет чашу весов стремительно опуститься. Меропа была дочерью Атланта и Плейоны. Плеядой.

Сколько поэтов обращалось за прекрасным сравнением к этим девам-звездам! Пленяла ли их красота созвездия или красота имени, в котором переплелись нежность и гордое достоинство, но вряд ли поэты знали о плеядах что-то еще, кроме их вечного бегства от распаленного похабника Ориона, которое продолжается и на небесах, кроме нескольких столь же несущественных подробностей, вроде имен их детей, среди которых есть и тот, кто станет одним из действующих лиц моей истории, — сын Майи, гонец богов по особым поручениям, лукавый вор и знаток восточных боевых искусств Гермес, — да, пожалуй, еще причины, по которой в созвездии семи мы различаем только шесть. А лишены мы полной картины будто бы оттого, что седьмая прячется от мира, стыдясь, что вышла замуж за простого смертного, еще и преступника, обреченного на вечное наказание. Но что же могло побудить ее пренебречь свободой небожителя, отнюдь не воспрещавшей интрижки с земной перстью, и предпочесть человеческую судьбу, которая, как мы знаем состоит из черной работы, черной неблагодарности и утраты возлюбленных, в ее случае неизбежной?

Этот вопрос вместе с другими гнетущими чувствами мучал плеяду, пока она смотрела на то, что осталось от мужа. Мертвый человек лежал у дороги, на самом краю, с которого уходил вниз спуск каменистого холма. Прохожие и повозки, ускоряя ход, поднимали пыль, а ветер подносил и подгребал ее к телу, так что уже на исходе второго дня женщине, неотрывно глядевшей из окна на втором этаже дома напротив, труп казался большим камнем, серым и сглаженным временем, как все горы вокруг, ближние и дальние.

Необъяснимая черствость вдовы, неожиданная, как дождь в месяц Собаки, пугала коринфян. Они не только не решались подойти к дому, они с часу на час ждали сокрушающей божественной кары всему городу, которым еще вчера так усердно правил покойный. Никакая обида, затаенная женщиной, никакая злоба не могли быть причиной такой жестокости. А чем-то ее надо было объяснить, чтобы окончательно не растеряться, разом оставшись и без правителя, и без правил, и, поторапливаемые этой необходимостью, люди повторяли друг другу старые слухи, которые становились все убедительнее.

Меропе было за что гневаться на мужа. Он ведь с севера ее привез, они там гордые все, нам не чета. Вон у Автолика в доме внук растет, шалопай, уж ни одного ребенка в городе не осталось, чтобы он не облапошил. Одни за него овец пасут, у других игрушки выменял на ерунду какую-нибудь. Мог у чурбана Лаэрта такой сын родиться? В деда, должно быть, пошел. Тому — верно, палец в рот не клади, про таких-то и говорят: мол, днем отсыпается. На одной такой проделке Сизиф его и поймал. Все мы там собрались, при нас он Автолика и уличил. А когда расходились, его уж не было, служанка сказала, что ушел через задний двор. Чего он там в доме делал один, пока мы шумели? Нас спросить, так и поделом Автолику, пусть теперь чужую кровь воспитывает. А Меропе-то, наверно, не все равно было. Да кабы это одно, может, и говорить было не о чем. Та хоть чужая девка была, а Тиро, что двойню, говорят, от него родила, вовсе племянницей ему приходилась. Чего они там с братом не поделили, теперь не узнаешь, и детей Тиро погубила, и отец ее Салмоней ума лишился. Но ведь если так мужик бесстыж, что ни соседской дочери, ни собственной племянницы не пожалел, должно быть, много чего было, что нам и вовсе неизвестно. А Меропа, бедняжка, все выносила.

Несколько раз на дню в конце улицы, не решаясь приблизиться, останавливался гончар Басс и подолгу смотрел на безжизненный дом. Во дворе под навесом у него уже стоял старательно слепленный, раскрашенный и обожженный могильный ларь, но никто за ним не посылал, а по своей воле за царские похороны не принимаются.

Сочувствуя Бассу, кто-то вспомнил, что это была первая смерть за многие годы. В таком большом городе, оказывается, уже давно никто не умирал, и люди не обращали на это внимания, охотно принимая эту нелепость как нечто само собой разумеющееся. Но тем отчетливее была эта смерть, случившаяся как бы вообще впервые, и тем страшнее зияло отсутствие похорон.

На третий день пыльный холмик исчез, и одновременно упала штора на окне, скрыв женское лицо, окончательно запутав загадку этого умолкшего дома. Тишина, однако, длилась недолго. Уже к вечеру все проходившие мимо и даже обитатели соседних домов могли отчетливо слышать звон многочисленной посуды, музыку и восклицания — знакомые звуки веселья…»

Где-то на этой стадии черновик оборвался в первый раз.

Он стоял, чуть скосолапив ступни открытых выше колена, мускулистых ног, и не спеша обматывал узким полотняным лоскутом смуглую кисть руки.