Чтение онлайн

Второй сказал:

– А мне вот за лошадью ухаживать приходится, но уздечку я с неё не снимаю; если мне неохота, то и корму ей не даю и говорю, что, дескать, она уже поела. Завалюсь я в ясли с овсом и посплю этак часика четыре. Затем протяну ногу и поглажу разок-другой лошадь по спине, вот она уж и почищена, да кто ж спрашивать-то да проверять будет? Но служба у меня всё же слишком тяжёлая.

Третий сказал:

– И зачем себя мучить работой? Да и что в том толку? Лягу это я себе на солнышко да посплю. Начнёт дождь накрапывать, а мне зачем вставать? Ну и пусть себе, слава богу, идёт. И полил, наконец, ливень, да такой сильный, что аж волосы с головы срывал и с водой уносил, вот и дыру мне в черепе продолбил; ну, наложил я себе пластырь, и ничего – обошлось. Таких бед да несчастий у меня было достаточно.

Четвёртый сказал:

– А я, прежде чем за работу приняться, промешкаю сначала с часок, чтоб силы набраться, а затем и начинаю помалу, и спрашиваю, нет ли случайно кого, кто бы мне помог. Ну, и уступаю ему большую часть работы, а сам только присматриваю; но для меня и этого слишком много.

Пятый сказал:

– Да это что! А вот вы представьте себе – должен я навоз убирать из конюшни и накладывать его на телегу. Дело это я делаю медленно, наберу немного на вилы, подыму вверх, – ну, так с четверть часа и отдыхаю, пока на телегу не кину. Довольно и того, если за день одну телегу вывезу. Нет у меня охоты работать до изнурения.

Шестой сказал: – Эх, стыдно вам: я вот никакой работы не боюсь; полежу сперва недельки три и даже одёжу с себя не снимаю. Да к чему ещё эти пряжки на башмаках? Пусть себе с ног сваливаются – это ничего. А если на лестницу мне взбираться, то поставлю я не спеша сначала одну ногу, а затем другую на первую ступеньку, потом сосчитаю и остальные, чтобы знать, где можно будет передохнуть.

Седьмой сказал:

– Нет, у меня дело совсем другое: мой хозяин следит за моей работой; но только целый день его не бывает дома. Однако же я всюду поспеваю, ничего не упускаю, бегаю, елико возможно, когда ползаешь еле-еле. А чтоб сдвинуть меня с места, это, пожалуй, только четырём дюжим парням под силу будет. Пришёл это я раз, а на полатях лежат рядом шестеро и спят. Лёг и я с ними и заснул. И не разбудить меня было, а тут я дома по хозяйству оказался нужен, так пришлось нести меня, надо сказать, на руках.

Восьмой сказал:

– Ну, видно, я всех вас проворней буду: вот ежели, например, лежит где камень, я себя не утруждаю, чтобы ногу поднять да переступить через него, а ложусь прямо на землю – всё равно грязь или лужа попадётся – и лежу себе, пока на солнце не высохну; разве что повернусь на другую сторону, чтобы оно меня грело.

Девятый сказал:

– Да это что! Вот нынче лежал передо мной хлеб, но мне было лень его взять, так я чуть было с голоду не помер. Да стояла ещё кружка, но была она большая да тяжёлая, ну, мне и не хотелось её подымать, – уж лучше было от жажды страдать. Перевернуться с боку на бок – это для меня слишком много; так и пролежал я день-деньской, как бревно.

Десятый сказал:

– А вот у меня из-за лени беда приключилась: ногу сломал я себе, да икры вспухли. Лежало нас трое на проезжей дороге, и я ноги вытянул и лежу. А тут едет повозка, – ну, колёса меня и переехали. Правда, я мог ноги принять с дороги, но я не слыхал, как телега ехала, – всё комары над ухом жужжали, в нос влетали, а через рот вылетали; но кому охота придёт их ещё отгонять?

Одиннадцатый сказал:

– Вчера от службы я отказался. Неохота было мне таскать своему хозяину тяжёлые книги то туда, то сюда, – и так каждый день без конца. Но, правду сказать, хозяин меня отпустил и удерживать не стал; платья я его никогда не чистил, и их моль все поела, – вот это да-а!

А двенадцатый сказал:

– Сегодня пришлось мне ехать по полю в телеге; положил я на неё соломы и лёг, – ну и крепко заснул. Вожжи из рук у меня и выпали. Проснулся, вижу – лошадь из упряжи вырвалась, нет ни постромок, ни хомута, ни уздечки, ни удил. А мимо проходил какой-то человек, – он всё и унёс. Да к тому же попала телега в лужу, в ней и застряла. Я её так и оставил, а сам опять на солому завалился. Приходит, наконец, сам хозяин; вытащил он телегу, – а не приди он, то и не лежал бы я тут с вами, а лежал бы там да спал себе преспокойно.

Жил-был пастушок, и был он за мудрые свои ответы, что давал на все вопросы, повсюду знаменит да известен. Услыхал о том и король той стороны и, тому не поверив, велел привести к себе мальчугана. И сказал он ему:

– Если ты сможешь ответить мне на три вопроса, то возьму я тебя к себе, и будешь ты мне вместо сына, будешь жить в моём королевском замке.

Мальчик спросил:

– А что это за три вопроса?

А король говорит:

– Мой первый вопрос такой: сколько капель воды в море?

Пастушок ответил:

– Господин король, велите остановить все реки, что текут на земле, чтоб ни одна капля из них в море не убегала, пока я их не пересчитаю, и я скажу вам, сколько капель в море.

Говорит король:

– Второй мой вопрос будет такой: сколько звёзд на небе?

Пастушок сказал:

– Дайте мне большой лист бумаги.

Наставил он пером на ней так много маленьких точек, что их было еле видно, почти невозможно было их счесть, и рябило в глазах, когда на них смотришь. И сказал он королю:

– Вот столько же и звёзд на небе, сколько точек на этой бумаге; попробуйте счесть их!

Но никто не мог этого сделать. И говорит король:

– А третий вопрос мой: сколько секунд в вечности?

И ответил ему пастушок:

– Есть в дальней Померании Алмазная гора; чтоб подняться на её вершину, надо идти целый час; и целый час надо, чтобы пройти её вдоль; и целый час, чтобы в глубь той горы спуститься. На вершину её раз в столетье прилетает птичка и точит свой клюв, – так вот, когда она всю гору источит, то пройдёт первая секунда вечности.

И сказал король:

– Ты ответил на три вопроса, как мудрец; отныне ты будешь жить со мной в моём королевском замке и будешь мне вместо сына.

Жила-была маленькая девочка. Отец и мать у ней умерли, и была она такая бедная, что не было у ней даже каморки, где жить, и кроватки, где спать. Наконец осталось у неё одно только платье, что на ней было, и кусочек хлеба в руке, который ей подала какая-то жалостливая душа. Но была она добрая и скромная. И оттого, что была она всем миром покинута, вышла она, полагаясь на волю господню, в поле. Встретился ей на дороге бедняк и говорит: