Чтение онлайн

И теперь я снова один. У меня никаких личных проблем. Если они возникают, решаю их самым радикальным образом. Я говорю надоевшей женщине, что она храпит во сне; говорю даже тем, кто этого не делает. Это их буквально убивает. И они уходят с чувством вины.

Я люблю одиночество и не люблю телефон. Через него, повторю, из внешнего мира приходят дурные вести.

И вот когда я спокойно созерцал космос, с трудом угадываемый за облаками, раздался телефонный звонок. Предчувствие меня не обманули.

– Надо встретиться, - это был голос Старкова.
– Срочно, - у него был такой напряженный металлический голос, что я понял: случилось нечто из ряда вон выходящее.

– Где?
– лишь спросил я.

Мы встретились в городе. Обычно виделись на подмосковных окраинах, прогуливаясь по родным лесам и буеракам с берданками наперевес, да новая ситуация, видимо, была настолько экстремальна, что разводить антимонии не приходилось.

– Где?
– спросил я полковника службы безопасности.

– На ипподроме, - ответил тот.
– Я знаю, ты любишь скачки. А сегодня день общества "Урожай".

– И что?

– Разыгрывается главный приз сезона.

Я понял аллегории боевого товарища, но не до конца. Главный приз сезона - что это такое? Интересно-интересно. И скоренько собрался на отечественное дерби.

На улице прела теплая осень - деревья ещё стояли в сентябрьских золотых листьях. Поездка на джипе не заняла много времени: была праздная поздняя суббота со свободными столичными магистралями.

Полковник Старков сказал правду: разыгрывался главный приз сезона. И по этой причине охотников, мечтающих взять его в руки, наблюдалось в количестве немеренном - они спешили в ворота ипподрома, возведенного ещё в годы сталинских прямодушных реконструкций. Я усмехнулся: огромные алые стяги и портрет великого вождя всех народов, лучшего друга советских конников, на здание и может возникнуть иллюзия, что время повернулось вспять. Народец-то все тот же: рабский, нищий, униженный, оскорбленный, терпеливый. Разве что получше одет, чем, скажем, в 1947 году.

Пятьдесят лет ничего не изменили в истории великой империи. Все перемены косметические, а сущность одна и та же: власть властвует, народ безмолвствует, правда, иногда требуя хлеба и зрелищ. И вот такое зрелище мы имеем, как главное завоевание социализма и капитализма, что, по-моему, одно и тоже - во всяком случае, в нашей любимой стране неограниченных возможностей для 0,1 % от всего населения.

У касс тотализатора бурлили римские страсти: всем не терпелось сделать ставки. В воздухе мелькали деньги, программки, руки, лица, мат, буклеты и пистолеты. Насчет пушек шутка, однако общее впечатление было такое, что мы находимся на горящей пристани, от которой уходит последний пароход.

Более удобного местечка для встречи двух приятелей, готовых делать свои ставки, придумать было трудно.

Как и все чекисты со стажем, Старков пунктуален:

– Привет, - жмет руку и кивает на кассы.
– Поиграем, Алекс?

– А на какую кобылу ставить-то?

– Ну тут такие спецы, - и подзывает юркого человечка с поношенным личиком.
– Фима, сделай красиво, - и передает несколько ассигнаций с осенней подпалиной.

– А мне на цифру три, - говорю я.
– И на семь.

Потом мы выходим на центральную трибуну. Народец волнуется, жокеи в обтянутых камзолах щелкают хлыстами, лошадки, впряженные в двухколесные таратайки лениво трусят вокруг ещё зеленеющего поля, небеса бабьего лета синеют, солнце катит меж многоэтажными жилыми домами, ветер полощет стяги спортивного общества "Урожай". Хорошо! Атмосфера народного праздника волнует кровь, как завсегдатаям, так и новичкам. По радио выдают информацию о первом забеге. На электрическом табло гарцуют буковки, складывающие в имена лошадей.

Я и Старков садимся в последнем ряду и, делая заинтересованный вид происходящими событиями, начинаем обсуждать наши проблемы. И выясняется такая коллизия, что я на мгновение чувствую себя как бы в параллельном мире. Весь этот конный праздник на свежем воздухе кажется пустой шуткой по сравнению с тем, что может произойти в близком будущем. А перспектива рисовалась самая безрадостная для столичных жителей и прочего населения земного шара, если доверять утверждениям полковника о том, что существует реальная угроза... ядерного взрыва.

– Компактного, - успокоил меня, - радиус прямого действия ядерного ранца где-то километров пять-шесть, не считая, правда, последствий.

– Хватит на всех, - на это сказал я.
– Ты забыл о радиации и прочих прелестях атома.

– Какая разница, - усмехнулся Старков.
– Вдруг наши заклятые друзья испугаются и трахнут изо всех своих шахт.

– А наши в ответ, - предположил я, - тоже с перепуга.

– Третья мировая не за горами, брат, - покачал головой полковник и посмотрел на часы, словно знал вселенский искомый час Ч.

Беспокойный бой стартового колокола привлекает внимание к дорожкам ипподромного поля. Малорослые жокеи выезжают на легоньких дрожках, лошадки бьют копытами, волнение среди публики усиливается.

Представляю, какая бы началась давка и паника, если бы сейчас сообщить по радио не номера жилистых кобыл, а пренеприятнейшую весть о том, что к столице приближается ученый-атомщик с определенной целью: взорвать ядерный ранец к чертовой матери. И взорвать нигде-нибудь, но в сердце, понимаешь, России - в Кремле. Или рядом. Что не имеет принципиального значения, как для нас, так и для всего мирового, повторю, сообщества.