Сладкий снег

Мы стояли у витрины с замороженными овощами, от пакетов поднимался пар, когда их ворошили. Периодически нас отодвигали покупатели и деловито брали фасоль или мексиканскую смесь. Глядя на нее, я уже ее знала. Как будто мы встречались раньше, но она несколько изменилась, постарела что ли, ведь я представляла ее моложе, с другой фигурой, с длинными волосами.

Волосы у нее были темно-каштановые, до плеч, пухлые губы она поджимала, когда слушала собеседника, будто собираясь перебить. Она была смуглая, с блестящими белками глаз, с узкими плечами и полной грудью. Я первый день проходила стажировку, когда она приехала познакомиться со мной и мельком поздоровавшись, отправилась за администратором. И вот привела его к нашей витрине – вернее длинной бонете или, как их еще называют, гондоле – и объясняла, что теперешняя выкладка совершенно невозможна, и они должны нам еще два ряда для брокколи.

Звали ее Ольга Николаевна Багуцкая. Она работала торговым представителем в производственной компании, а я была в ней мерчендайзером. Ей было уже тридцать шесть, ее дочери пятнадцать, она жила в районе моего маршрута и сама была покупателем тех «Кировских» и «Монеток», где я прибирала полки. В работе она была невыносима, звонила в течение всего дня и отчитывала по каким-то мелким поводам. Вечерами, после отчетов мы с другими «мерчиками» обсуждали работу, я жаловалась на нее:

«О, как она меня достала!», – кривилась я, повесив трубку: в шесть часов вечера она требовала прибраться в магазине на другом конце города.

«Скажи, что рабочий день закончился, и пусть идет лесом! – советовал Иван. – Только не цокай так, терпеть не могу. Откуда эта бесячая привычка?»

И вот однажды в мае после субботника и корпоративных шашлыков мы с Иваном поехали к ней. Ее тогда повысили. Домашних ее не было. Она была такой неожиданно подобревшей, что я смущалась и не знала, как себя вести. Она как будто поменяла полярность эмоций, привычно бывших между нами. Ольга показывала фотографии детей – племянников и своей дочери – на ноутбуке, весело говорила про то, что «маленькие детки – маленькие бедки». Я заметила, какая у нее тонкая, блестящая тенями кожа вокруг глаз, и такая же беспомощная область подверженная мелким морщинкам – вокруг рта. Эти неожиданные изъяны во внешности и изрядная порция алкоголя растрогали меня.

Мы стали видеться только во время ее тренингов, которые были чистой липой, и ничего мы на них не делали обучающего, а только, как и раньше разъезжали по магазинам, она делала заказы у товароведов, а я в это время выкладывала товар. Это было похоже на собирание мозаики: Кай из ледышек составлял слово, а я из разномастных коробок с замороженными полуфабрикатами собирала витрину. Имело значение, какое место наши котлеты занимали в бонете: надо было класть их ближе к центру, «лицом» к покупателю, названием по ходу движения. За выкладку «на ребро» был предусмотрен штраф. Всегда было что поправить: сморщенный пакет можно было «взбить» как подушку, выровнять стопки бумажных коробок, задвинуть в угол «продукт» конкурентов, поменять ценники двухмесячной давности.

Я пыталась сдвинуть решетку в морозильной бонете и комки замороженных кур мне постоянно мешали, как я ни упиралась и ни откидывала их к противоположному краю. Она принялась помогать. Ногти на ее пальцах были покрашены ярко-красным – даже алым – лаком, и так трудно было не касаться их. Ее горячее отвлекающее присутствие; она сказала намеренно заботливо "Ты не замерзла?"; а потом сама замерзла, помогая мне в камере для заморозки с температурой минус 18 градусов. Мои закрытые тапочки на резиновой подошве липли к полу, руки я оберегала от острых ледышек белыми текстильными перчатками, которыми хорошо было показывать «джазовые ручки», расставляя пальцы и тряся ладонями. Она смеялась, хотя была одета в короткую юбку, прозрачную блузу и босоножки.

Конец ознакомительного фрагмента.