След
Шрифт:
– Да в чём же я низок, святый отче?
– вскинув светлый и дерзкий взгляд, удивлённо спросил Юрий.
– Да ведь ты на дядю поднялся!
– в кой уж раз упрекнул Максим Юрия. Разговор их был долог, беспросветен, все возвращался к истоку.
– Он мне дядя, да не отец!
– скривился Юрий.
– А может, я отцову волю тем исполняю!
Максим усмехнулся:
– На воровство и отцова воля не властна!
– А ты, святый отче, вором меня не чести!
– вспыхнул Юрий.
– Так что ж мне благословить тебя, что ли!
– воскликнул митрополит.
– Послать вслед гонца Михаилу, велеть сказать, что, мол, лишаю я его благословения-то, коим надысь с великой надеждой в путь проводил? Мол, передоверяю я Божию Благодать на плечи Юрию, мол, отступаюсь от тебя ради прибытка московского, так, что ли?
– А хоть бы и так!
– угрюмо и тихо сказал Юрий. И возвысил голос: - Чем я хуже его? Я - внук Александров!
– Ты - внук!
– усмехнулся Максим.
– А Михаил-то сам по себе велик! И замыслил великое! Ради Руси, ради чади её, признай старшинство Михаилово! Не стоит на лжи царствие на земле!
– А коли Тохта, святый отче, возвысит меня над дядей, али откажешься признать мою правоту?
– усмехнулся Юрий.
Максим поглядел на московского князя долгим взглядом, в котором не понять чего больше было: презрения ли, сожаления, и сказал с тем спокойствием и убеждением, что обретается жизнью, прожитой честно и строго:
– Стар я, сыне, чтобы смерти бояться. А коли бояться мне нечего, так перед смертью и на ложь не сподоблюсь. А ханский суд - не Божий суд… - Он помолчал и устало добавил: - Бывает на земле, что и высокое достигается через низкое, да только ещё раз повторяю тебе: на низость нет Божьей помощи!
А Юрий, не больно-то слушая старика, вдруг понял: Максим-то в самом деле стар и дряхл, и значит, скоро быть на Руси иному митрополиту, и значит, что бы он сейчас ему ни сказал и что бы Юрий ему ни ответил, в сущности не имеет смысла. И вновь подивился Ванькиной проницательности:
«Ить как по писаному читал…»
– Знать, не велишь мне идти в Сарай?
– смиренно произнёс Юрий.
– Нет на то моей воли, сыне, - покачал головой Максим.
– Вон как!
– будто даже и возрадовался Юрий и иным, насмешливым взглядом поглядел на митрополита.
– Чему смеёшься?
– удивился Максим. Юрий пожал плечами:
– Да вот в толк не возьму, - сказал он зло улыбаясь, - ужели серебро-то, утварь церковная драгоценная, золотистые потиры да чаши, что ты, отче, давеча в дар-то от меня взял, не стоят твоей милости?
Голова Максима дёрнулась, как от удара, к щекам прилила кровь, а чёрные, как перезрелые сливы, с муторной старческой поволокой глаза зажглись гневом.
– Что? Что?
– задыхаясь, прохрипел он.
– Как смеешь? Церковь Господню серебром попрекаешь? Да нынче же велю дары твои из алтаря вынести как поганые! В пыль на Торгу велю кинуть - на коленях, в грязи своё золото станешь рыскать, как рыскаешь ты по Руси ради кровавого примысла!
– Лукавишь, грек!
– крикнул Юрий.
– Не сподобно чину твому! Али не знал ты, откуль то серебро и на что дарю его, когда с восхвалениями принимал его от меня?
Не мог Юрий тихо да без раздора принять митрополичий отказ. Не серебра жалко - иного! Коли мне в чести отказываешь, так знай, что и сам не свят!
Неведомо до чего б долаялись, но здесь случилось то, чего и Иван не предвидел: в митрополичьи покои взошла монашенка. Обычная с виду инокиня в низко повязанном над бровями грубом волоснике, в простой чёрной ряске. Однако, видать, имела на то монашенка право, коли вот так просто нарушила свидание митрополита с московским князем. Без смущения пересекла покои, припала губами к руке святейшего, спросила ласково, как у равного:
– Чтой-то ты ныне, батюшка, больно гневен?
– Да ведь что ж это?
– задышливо ловя ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, все ещё не в силах справиться с возмущением, проговорил Максим.
– Али и впрямь они там, на Москве обезумели? Какой бес им ум застил? Неужто и правда верят, что подарёнками-то своими у меня, будто у татарина безбожного, прости Господи, можно право откупить на всякую мерзость анафемскую?!
– Ан что!..
– протянула монашенка и обернулась на Юрия. Скользнула коротким взглядом и вновь обратилась к Максиму: - А ты, батюшка, гневом-то душу свою не терзай, коли прав! Я вот тоже не удержалась - без зова явилась, прости, отец благочинный! Да как узнала, что сын Даниилов к тебе за благословением на кровь пожаловал, так и не удержалась взглянуть на Каина!
– И вновь, но уже пристальней взглянула на князя: - Ты, что ли, Юрий-то будешь?
Уж на что отчаян был Юрий, но и он смутился, а от смущения будто ёжик ощетинился под жёстким, зорким и внимательным взглядом монашенки. Да и не мудрено: не всякому, а тем более тому, кто грешен был в чём перед ней, по силам было вынести взгляд умных и пронзительных глаз этой старой женщины с властным выражением лица, когда-то, надо полагать необычайно красивого. Впрочем, с высохшим тонким, строгих черт лицом, она и по сю пору была красива, но красива той красотой, что даётся величием души, постом и молитвой… То была инокиня Успенского монастыря мать Мария; в миру же княгиня тверская Ксения Юрьевна, то есть матушка Михаила Ярославича.
Ещё при жизни имя этой удивительной женщины произносили с благоговейным трепетом. Что уж говорить, коли в Твери её святой почитали!
Рано овдовев, Ксения Юрьевна приняла на свои плечи тяжкую долю правления и правила Тверью мудро, бережно - так, как не всякий бы муж управился.
Между прочим, ещё до Дюденева набега, когда Андрей Городецкий первый раз татар на Русь навёл, пожёг города от Мурома до Торжка, у Твери-то изверг лишь предгорье пожёг, потому как в кровь, дым и пепел вышла ему навстречу княгиня Ксения Юрьевна. Чем уж она его тогда урезонила, трудно сказать, однако же, уберегла Тверь от опустошения… Словом, редкой душевной силы и редкого ума была правительница.
Двадцать лет в исправе держала великое княжество, чтоб в чести и богатстве передать его сыну. А как возрос Михаил, как поняла она, что сын её крепок собственной силой, чист и благ высокими помыслами и более уж не нуждается в её наставлениях (как всякая мать не могла же она от них воздержаться!), так княгиня и оставила любезную её сердцу Тверь, удалилась от дел во Владимир, где в Успенском монастыре под именем Марии уневестилась Господу. Хотя и в миру жила она, почитай, монашенкой. Да видно, иной, строгой схимы искала её душа.