Следопыт
Шрифт:
Смолин вскочил и побежал. Откуда и силы взялись! Понесся за ним и напарник.
Рано радовались друзья. Неожиданности ждали их там, где пограничники собирались пожинать плоды победы.
Просека уперлась в край поляны, которую пересекала хорошо наезженная проселочная дорога. Джек повел пограничников влево. Следы нарушителя не проглядывались. Но Джек легко находил их на твердой затравевшей обочине и резво бежал вперед с высоко поднятой головой. Словно наверстывал то, что потерял на границе. Проселок все круче и круче спускался в просторную низину. Блеснула вода трех прудов, разделенных греблями с могучими яворами.
За прудами, на противоположном склоне, белела громада свежевыбеленной церкви и горел на солнце новенький позолоченный крест. Печально знаменитое Межгорье. Половина селян, преимущественно мужчин, добровольно и недобровольно скрывались в горах, лесах, схронах.
— Логово бандеровцев! — присвистнул Каменщиков. — Самое подходящее место для нарушителя. — Повернул к Смолину озабоченное лицо: — Что будем делать? Имеем мы право с двумя автоматами, да еще у всех на виду, лезть в эту берлогу? Может, подождем подкрепления с заставы?
— Так-то оно так, конечно, по… Следы выветриваются. Нарушитель может воспользоваться попутной машиной.
«А мы с тобой можем напороться на автоматную очередь», — подумал Каменщиков. Язык не повернулся произнести эти слова вслух. Не принято среди пограничников говорить об опасности. Все, что они делали, было связано с риском для жизни.
Каменщиков не хотел погибнуть даже смертью храбрых, но сознаться в этом было выше его сил. Скрывал, что боится пули, и часто, отводя от себя подозрения товарищей в трусости, первым лез туда, куда и не надо было соваться.
— Смотри в оба, Олег! Заряди автомат. Приготовь гранаты. И не тащись следом за мной — не то обоих сразу укокошат. Отстань метров на сто. Прикроешь в случае чего.
Каменщиков все сделал так, как ему было велено. Идя позади следопыта на почтительном расстоянии, глядя в его пропотевшую спину, он с тоской и завистью думал: «Ну и человек!… Ему все нипочем. Шагает по опасной дороге, как по Львовскому тротуару. Почему же я боюсь? Стыдно, Олег! Возьми себя в руки! Перестань клацать зубами. Выше чуб!»
Минутная слабость налетела на молодого бойца и, ничем не поживившись, отступила. Глаза его видят дорогу далеко вперед, прощупывают обочины, заросшие желтыми подсолнухами и высокой густой кукурузой. Чуть где повернется к солнцу желтая шляпка подсолнечника и зашуршат кукурузные бодылья, он вскидывает автомат. Думал он сейчас не о своей гибели, а о том, как прикроет огнем товарища.
Село с белой церковью и золотым крестом приблизилось. Уже можно посчитать окна в белых хатах. Слышно на трех прудах гусиное гоготанье. Видны и мокроголовые ребятишки, бултыхающиеся около берега. Куда, в какую хату приведет собака? Как там встретят непрошеных и нежеланных гостей?
Джек не новел пограничников в село. Покинул проселочную дорогу, спустился по откосу вниз, на коровий выпас, и побежал по его краю дальше, к лощине.
Из слежавшейся плотной насыпи выглядывало широкое жерло водосточной трубы. Сюда и привела собака. Остановилась, вздыбилась шерстью. Все. Не успел нарушитель добраться до села, пограничники наступили ему на пятки. Сам себя беглец загнал в капкан. Сидя в темной трубе, не окажешь действенного сопротивления. Пули просвистят по прямой, вдоль бетонной облицовки. Ни одна не заденет преследователей.
Смолин не спешил лезть в трубу. Застыл рядом с ней, неуязвимый для обстрела.
Каменщиков подбежал и почему-то шепотом спросил:
— Тут он, да?
— Наверное, — Смолин прижал приклад автомата к животу и, осторожно просунув кончик дула в водосток, скомандовал во весь голос:
— Эй ты, вылезай!…
И умолк, прислушиваясь. На распаренном, счастливом лице выступила привычная непроизвольная улыбка. Помолчал с минуту, повторил приказание:
— Вылезай, отбегался!…
Тишина. Слышно только, как шелестит легкий сквознячок в пролетной трубе да журчит слабый и ленивый ручеек по бетонному и покатому дну.
— Вылезай, шкура! Не то пулями выкурим. Считаю до десяти. Раз, два, три…
В трубе никакого движения. Дует сырой ветерок. Лижет вода бетон.
Смолин чуть отступил и хотел дать короткую очередь. Не убойную, а так, для острастки. Каменщиков перехватил автомат старшины.
— Что вы!… Схватим его целеньким. Живой нарушитель стоит дюжину мертвых. Это же ваши собственные слова. Посторонитесь!
И прежде чем Смолин успел остановить его, он упал на землю и по-пластунски, работая руками и ногами, полез в трубу.
Выстрелов, как ожидал Смолин, не последовало. Вместо них раздался растерянный голос напарника:
— Вот это номер! Никого!
Смолин чертыхнулся и вместе с Джеком, просящим поводок, бросился в трубу. Да, нарушителя нет. Оглядевшись, увидел листок бумаги, вырванный из ученической тетради и покрытый карандашными каракулями. Взял его, выполз на дневной свет. Одна лишь строка была в послании нарушителя. Буквы крупные, корявые, написанные впопыхах: «Ищи ветра в поле».
Подписи не было. Обращения — тоже.
— Н-да!… — с досадой произнес Смолин. Руки его комкали листок. Каменщиков взял у него записку, распрямил на ладони, прочитал раз, другой, третий.
— Действительно, «н-да!». Ну и нахал! Ну и артист! Думает, ушел. Думает, в полной безопасности.
— Что ж, будем искать и ветра в поле!
Джек взял выходной след на другой стороне трубы. Пробежал через ложбину и ручей. Поднялся на дорожную насыпь и повел по большаку в село. Не добежав метров двести до крайних хат, крытых белым оцинкованным железом, сделал несколько петель и остановился. Следа дальше не было. Смолин прохаживался по дороге, пытался прочитать ее таинственные письмена, начертанные неизвестно кем и когда. Немало было тут всякой всячины: клочья соломы, коровьи кизяки, подсохший конский навоз, отпечатки подков, коровьих и овечьих копыт, босых ног, тележных колес. Был и след грузовой машины: шины новые, в елочку, две задние и одна передняя.