Чтение онлайн

В ногу (чуть повыше колена сбоку) ему все-таки всадили глубоко, и наконечник стрелы разбился о кость. И Долф подумал, что это хорошо, потому что иначе Борн, чего доброго, мог сам на стену полезть — в пример дружинникам, с такого станется. А если его убьют, его люди наверху будут думать уж о том, чтобы отомстить, а не о том, чтобы дело сделать для других, тех, кто следом, и толку от них будет чуть.

В это время со стены уже падали люди. Меч Эрбора все еще стоял в небе, но на земле мечи в ход еще пока не пошли. Под стеною, у самого пролома, было в тот момент довольно тихо, отчего они и смогли поговорить. Потом Борн убрался направо со своими людьми, а одну лестницу, ставшую теперь лишней, они оставили Долфу, и это со стороны Борна было очень щедрое и достойное поведение. Тут надо объяснить, что перед этим произошло у стены. Лестницы они поднимали тем же способом, что и мачту на корабле, за канат с одного конца. Для Моны способ оказался не совсем хорошим. Какой-нибудь ловкач то и дело ухитрялся канат перерезать — такими кольцами, заточенными по кромке, — плоские и летят, вращаясь. Поэтому люди Долфа, хоть и поспешали, смогли сперва поднять только три свои лестницы из десяти. Времени терять они не стали, а двинули их все вперед одновременно. Ровно три штуки в проломе и помещалось. Их верхние трети ударились об исщербленный край кирпичей снаружи стены и легли в неровности (так что сдвинуть вбок их бы было непросто) как раз в те мгновения, когда отряд Борна едва не переполовинили, а с того времени, как Сколтис смеялся шутке Палли Каши, прошло разве что столько времени, сколько нужно, чтобы дважды проговорить ди-герет.

Там, наверху, в проломе, монастырские укрепились хотя и не так надежно, как было бы на галерее. Камни катапульта ломала так, что вначале проем получился как бы: поднимающимся, и на гребнеэтого подъема монахи поставили кладку, за нею и засели, а дальше шел наклон, на внутреннюю сторону стены. От той кладки до края стены, наружу было локтя три расстояния. Так, как легли лестницы, их верх нависал у монастырских ратников прямо над головами. И от этого они сразу почувствовали себя от стрел в большей безопасности. Лестниц, как уже сказано, было три. Слева из бойницы выкинули многолапый крюк на цепи и захватили им крайний столб слева, а потом сразу дернули — видно, не человеческой рукой, а рычагом каким-нибудь, для человека слишком могуче. Лестница от этого рывка очень сильно затрещала и надломилась, и один ее столб повело влево вместе с отодравшимися перекладинами, так что она пришла совсем в негодность. С другой лестницы дружинника, поднимавшегося по ней, сшибло стрелой, прилетевшей сбоку, а поскольку стрела была из арбалета, то его отбросило влево, и два человека со средней лестницы упали вместе с ним. Тот, кто был выше всех, не упал, но тут ратник из пролома метнул на него (через доски) большую льняную сеть, так что этого человека захлестнуло, а потом сразу дернул, и тот не удержался и упал, и тогда несколько еще ратников из пролома длинным копьем с раздвоенным наконечником уперлись в лестницу и толкнули ее так сильно, что она завалилась назад. Эйб с Пастбищного Мыса, который был рядом с тем человеком, кого сбила арбалетная стрела, метнул в них топорик, пока еще поднимался, и одному из этих людей разбило голову, а того, с сетью, уже достали стрелой с пригорка, и он упал назад — не от толчка, понятно, а оттого, что там был наклон, в проломе; в это время справа тоже вылетел крюк на цепи и ухватился за дерево, но на этот раз его успели сбросить, однако тот человек, что делал это, замешкался из-за того, что возился с этим крюком, и тут еще один крюк, только брошенный выше, попал на лестницу, но не на дерево, а на человека — на Эйба то есть, — наверное, не нарочно, а может быть, и нет, и уцепился ему за спину, а когда за цепь дернули, то Эйб — он как раз ухватился крепко за лестницу и не успел отпустить — полетел назад и вбок с нею вместе. Если бы тот человек, что замешкался, был уже повыше, так и лестница бы переломилась, но поскольку тяжесть на ней была почти вся внизу, то она и стала падать целиком, и Эйб отпустил ее, конечно, — и его рывком цепи пронесло по широченной дуге направо и приложило об стену, а там лапа крюка, за что бы она Эйба ни держала, с этого чего-то сорвалась, и он обвалился на землю чуть ли не вниз головой. А уж как Эйб ругался, пока летел, — и пока направо, и пока вниз, — люди говорят, было просто удивительно. Кто бы сказал им до того, что за такое короткое время можно столько слов припомнить и столько проговорить вслух — они бы не поверили. А еще удивительнее было то, что Эйб с Пастбищного Мыса, при всех вот таких своих полетах, себе почти ничего и не повредил, только топор у него выпал из-за пояса. А ведь он упал с высоты в двадцать два локтя, никак не меньше. Правда, упал он не на землю, а на щиты тех людей, что там стояли, а это значит — добрых четыре локтя высоты долой, но все-таки.

Все это тоже было очень быстро. И в то мгновение, когда Долф Увалень выругался, глядя, что произошло с людьми «Зеленовласой», у него как раз была и собственная причина для досады, и, может быть, она тоже Долфа поддернула за язык, — когда он увидел, что не очень-то счастливо все начинается, хотя и не ожидал ничего другого.

Как и всякий бы на его месте, Долф после этого сказал, что вот, мол, — лестницы держать надо внизу покрепче, а поскольку его люди за то время, пока он перекидывался словцами с Борном, уже принялись опять за работу, то Долф повернулся потом, протолкнулся в середину и сам взялся за одну из лестниц с левого боку, а с правого ее держали двое, и еще сколько-то — спереди, и уж там, где взялся Долф Увалень, там добавочной силы и не требовалось. Это опять было внизу, под самым проемом.

Но тут вдруг из галереи на стене, из того ее конца, что примыкал справа к пролому, выдвинулся — точно быстро повернули его — выдвинулся в воздух лоток, или желоб, изогнутый, как руна «мод». Так показала себя еще одна из непонятных шести машин под навесами. По желобу быстро полилось светлое масло, крепко воняющее, а поскольку тогда, когда оно лилось, желоб поворачивали, оно забрызгало и залило почти все на пространстве перед проломом шага на три. И сразу мелькнула слева стрела, как огненный жук. Лестницы, хотя и мокрые, но масло, облившее их, загорелось, — это было очень яркое, желтое, здорово горячее пламя, — так что оно даже высушило древесину, и скоро лестницы (три, которые облило) задымились, чадя вовсю. Их никто не тушил, и так они и сгорели. Это было плохо. Еще хуже было то, что несколько человек, кто был между ними или на них и тоже попали под масло, получили сильные ожоги. И там был Долф Увалень. Они, конечно, сразу попытались посторониться, прежде чем их подожгут, но не успели все. Кто не успел, выскакивали, уже горя, — а там, полосою вдоль стены, даже земля горела копотным желтым пламенем, — и потом их тут же валили на землю и сбивали огонь, так что и другие, кто под масло не попал, во время этого обожглись.

Долф Увалень обгорел очень сильно. Фольви, которому теперь, получается, свалилась на плечи вся дружина Долфа, сказал сразу, что надо его нести прочь отсюда.

Они порядком-таки расстроили заслоны из щитов, пока справлялись с пламенем, и еще несколько человек ранило и двоих убило, и самому Фольви стрела попала в край шлема — чуть левее, и в глаз, и быть бы ему третьим убитым, но выстрел пришелся точно в кожаный валик по краю шлема, выдубленный до крепости железа; если бы этот лучник нарочно пытался так попасть — ни за что бы не попал, даже какие тут, в монастыре, ни мастера. Наконечник стрелы разбился, а осколками Фольви испещрило лицо и не то в глаз, не то в веко все-таки попало.

Поэтому вот сейчас, выпрямляясь (а он стоял возле Долфа на коленях), Фольви замотал головой, пытаясь определить, хуже он видит левым глазом или нет, или это все жирная, летящая в воздухе копоть от масла, или слезы — чад вокруг уже расплывался от лестниц, а ветер под стеной закручивался так, что метал этот чад во все стороны. Поэтому Фольви и не заметил, как его родич, которого уж прилаживались, как поднять — а поднять нелегко, потому как человек рослый и тяжелый, — махнул рукой, подзывая его к себе, и Тойми, сыну Гиртаги, пришлось дернуть Фольви за пояс.

— Погоди! — сказал он.

Тойми другой рукой все еще держал Долфа под плечо, но тот уж полусел сам, кривясь. Почувствовать ожоги он еще не успел, это всегда так — они тоже своею отравой добираются до человека не сразу.

— Видел… — сказал Долф. Говорить ему было трудно, пригоревшая повязка мешала, и он смахнул ее вместе с частью бороды. — Видел, как лилось? Струя сплошная. Это они из котла льют.

— Я понял, — сказал Фольви. Ему пришлось почти крикнуть, потому что рядом до еще одного человека начали добираться его ожоги, и тот кричал слишком громко. — Я понял. Ты что, помирать собрался? Ты что, помирать собрался мне тут?!

Он поднял глаза и увидел взгляд Тойми, сына Гиртаги, — то есть не один взгляд, конечно, но одним зрачкам ничего не поймешь, — а полностью глаза в отверстиях шлема, и глаза говорили, что Долф прав, потому что он не жилец. И Тойми подхватил его, а еще кто-то ухватился за ноги, и тут уже Фольви сказал: «Погоди!»

И они подчинились, и Фольви отошел на мгновение и вернулся с повязкой, что он снял с убитого, которому она и вправду была теперь не нужна, и сам закрыл ею Долфу нижнюю часть лица, а тот ничего не говорил, потому что уже был без сознания.

— Вот теперь несите, — сказал Фольви.

К тому месту — вдоль самой стены, — покрытому черной нагарной массой, — никто теперь не подходил, опасаясь. Вверху покачивался туда-сюда желоб, как осиное жало. Долфа перетащили на ту сторону долины, а заодно и других раненых; люди, которых послали за ними, подобрали еще тех, кого Борновы дружинники растеряли по дороге. Кроме того, Фольви велел им передать и еще кое-что. Потом они придвинулись к стене снова. С осторожностью ступая по скользкой копоти, убрали прочь обгоревшее дерево; и снова по лестницам вверх ринулись люди.

Мгновение спустя слабо заблестела, срываясь с конца лотка, светлая струя. И если бы кто-нибудь сейчас присматривался к ней, он бы увидел, что и вправду масло не идет сначала толчками, а потом слабей, как было бы, если бы его выливали из отдельных кувшинов, а сплошным потоком, как если бы его лили из одной емкости. И так оно и было, но они этого не знали и могли только надеяться, что так и есть.

Увидев, как мелькнул сигнал — яркий плащ, стрелки на другой стороне долины подхватили обмакнутые в огонь стрелы. Десять стрел сорвались в воздух одновременно. Говорят, что некоторые из них в конце своего пути даже столкнулись на лету.