Чтение онлайн

Несколько дней спустя, непроизвольно дрожа всеми частями тела, я привезла в дом на «Соколе» готовое интервью. Читать его Тарасова отказалась – куда-то задевала очки, поэтому отдала текст мужу – выдающемуся пианисту Владимиру Крайневу. Спустя несколько минут, которые показались мне вечностью, из кабинета раздался гомерический хохот.

– Таня, это гениально! Эта девочка вытащила наружу всю твою суть. Чего стоит одна последняя фраза! «Это же здорово – когда человек может пить, курить и при этом работать как лошадь!» Будете чай, Лена?

В этот момент я отчетливо поняла, что чувствует человек, которого на эшафоте вынимают из рук палача.

В этой книге не будет жесткой хронологии. Будут фигуры. Трагические и смешные. Умеющие одерживать выдающиеся победы и создавать вокруг себя не менее выдающиеся скандалы. Отдавшие лучшие годы своей жизни спорту – и заплатившие за это по максимальной цене.

На самом деле мне чудовищно повезло зацепить в спорте последний пласт по-настоящему великих, крепчайшей закваски личностей, для которых второе место в мире означало катастрофу, а расхожее ныне выражение «выиграть серебро» было столь же неприемлемым, как отказ от борьбы из-за болезни или травмы. Наверное, поэтому с самого первого дня работы я и сама подсознательно стремилась соответствовать этому уровню, как бы высокопарно ни звучало это сейчас. Ябезумно благодарна всем своим героям за ту школу жизни и профессии, которую пришлось пройти в их окружении. О них и для них эти воспоминания.

В киевском Дворце спорта было пустынно. В вестибюле я увидела наполовину знакомую парочку. Известная мне «половина» называлась Геннадий Карпоносов. С ним – уже после окончания своей спортивной карьеры – мне довелось однажды поехать в греческую Олимпию на какой-то международный спортивный слет. Собственный титул олимпийской чемпионки я всегда имела склонность недооценивать, поэтому Карпоносов, как заочно и его супруга Наталья Линичук, – олимпийские чемпионы Лейк-Плэсида в танцах на льду – мне казались фигурами заоблачно знаменитыми, тем более что Наталья в тe времена вела на телевидении еженедельную программу по аэробике.

Наверное, поэтому из греческой поездки наиболее отчетливо запомнились постоянные рассказы Гены («Ты что, обалдела – по имени-отчеству обращаться? Называй меня на „ты“») о том, что на аэробические наряды своей половины он потратил какую-то немыслимую сумму в валюте и что теперь его Наташка «чувствует себя абсолютно счастливой, потому что ее впервые в жизни целых сорок минут непрерывно показывают по телевизору».

Встреча с Карпоносовым в Киеве на чемпионате страны была для меня счастьем. С радостными воплями: «Гена, выручай, я первый раз на фигурном катании и ни черта в нем не понимаю!» – я бросилась к фигуристу, прыгая через ступеньки.

Заинтригованный моими криками, его собеседник тоже обернулся. Это был Станислав Жук. Выдающийся тренер, которого знали в лицо не только журналисты, но, наверное, все домохозяйки страны. Представив меня Жуку («Слышали, слышали. Вы же в ЦСКА тренировались? Приятно познакомиться…»), Карпоносов довольно быстро закончил свой с ним разговор, одновременно направляя меня в сторону катка.

– Гена, помоги! – продолжала умолять я. – Познакомь меня с кем-нибудь. Я ведь даже в лицо никого тут не знаю.

– Сейчас разберемся, – был ответ. – Стой! Иди за мной быстро. Тамара Николаевна, можно вас на минуточку?

Проследив в направлении карпоносовского взгляда, я увидела крохотную, исполненную горделивой осанки женщину.

– Разрешите представить. Тамара Николаевна Москвина. Елена Вайцеховская. – Кивок в мою сторону. – Олимпийская чемпионка. Журналист. Прошу любить и жаловать.

Москвина окинула меня пристальным, проникающим насквозь взглядом, свойственным абсолютно всем выдающимся тренерам.

– Любить не обещаю. Жаловать придется…

Чуть позже, представив меня еще нескольким людям, Карпоносов отвел меня в сторонку и совершенно серьезно сказал:

– Запомни. Фигурное катание – большой гадюшник. Все обнимаются, все целуются, все друг друга ненавидят. Все говорят друг о друге гадости. Ты – человек в нашей среде новый. Поэтому предупреждаю сразу: попьешь кофе с кем-нибудь наедине – на следующий день десять других перестанут с тобой здороваться. Напорешься – не обижайся.

– Но, Гена…

Он протестующе поднял руку, не давая мне продолжить:

– Я – не исключение. Просто сейчас добрый. Поняла? – Карпоносов усмехнулся, намереваясь представить меня массивному лысеющему мужчине средних лет, одетому в экзотический, облепленный многочисленными нашивками и эмблемами и до предела засаленный армейский жилет. – Не веришь – спроси Артура…

Артур Вернер на тот момент вовсе не имел репутации скандального журналиста, хотя всеми своими действиями совершенно очевидно стремился именно к этому. В конце 1971-го, в возрасте 37 лет он эмигрировал из Свердловска в Израиль, еще спустя три года – в Германию, где занимался в основном распространением антисоветской (как это называлось тогда) литературы среди заезжающих на Запад советских граждан: моряков, артистов, спортсменов. Последних, как водится, было больше, поэтому и интерес Вернера к спорту оказался наиболее пристальным.

Начиная с конца 1970-х Артур регулярно аккредитовывался на самых разных чемпионатах – в том числе по фигурному катанию, – работал на них (помимо раздачи брошюр и листовок) фотографом и очень быстро стал в среде фигуристов весьма узнаваемым персонажем: трудно было не обратить внимания на соотечественника с камерой (при том, что фотографов на международных спортивных мероприятиях было наперечет), особенно если соотечественник никогда не отказывается подарить пару-тройку особенно удачных картинок.

Официальные лица Вернера, естественно, не жаловали: ни тренерам, ни руководителям, отвечавшим за моральный облик в команде собственной головой, не нужны были эксцессы в виде контактов подопечных с официально антисоветской личностью.

К началу 90-х ситуация изменилась. У Артура обнаружилось заболевание глаз, и с камерой пришлось расстаться. Подозреваю, что это ощутимо подорвало его финансовый статус. Вернер начал писать, однако спрос на этот товар оказался гораздо ниже, чем на снимки спортивных звезд. Немецкие издания не нуждались в услугах журналиста из-за неважного знания им языка, так что ограничиться пришлось русскоязычной эмигрантской прессой типа парижской газеты «Русская мысль» и писать туда обо всем, о чем попросят.