Чтение онлайн

И именно после того дня начались мои проблемы с болями…

Долго никто не мог понять их происхождение. Поскольку они гнездились, словно змеиный выводок, в основном в животе, то именно там и искали их первопричину. Называлось всё — и какой-то желудочный грипп, и язва, и печёночные заболевания, и катар — это слово было вообще модным тогда, и им накрывали любое непонятное явление, словно залпом гранатомета. Хорошо, что ВИЧ был тогда ещё неизвестен, а то бы и на него проверяли…

Не счесть, сколько раз мы лежали с мамой в больницах. Я запомнил лишь, как в Филатовской, знаменитой, доктора и профессора тоже никак не могли придти к общему мнению. Покуда один седой дедушка, похожий чем-то одновременно и на Доктора Айболита, и на снеговика, не сказал задумчиво:

— А может, это у него психосоматическое? У вас в семье всё нормально? Не ссоритесь сами, ребёнка не бьете? — обратился он к матери.

Та яростно поднялась на борьбу за честь семьи, горячо убеждая, что всё у них хорошо. Что муж — достойный человек, а за Антоном следят и ухаживают. Игрушки покупают, в детский садик водят…

Доктор смотрел на неё задумчиво и всё переводил взгляд на меня, я кивал — хоть и обманывала хорошего дедушку-снеговичка… -

— и слово это: 'психосоматическое' — запомнил.

Хотя, естественно, не понял его смысла.

Обиднее всего было, что эти проблемы мешали жить полноценной детской жизнью. Уже в школе перестали брать в футбольную команду, поскольку меня могло скрутить вдруг посреди игры. Развивалась общая физическая ослабленность, из-за чего я уже сам стал побаиваться игр со сверстниками. Скажем, просто не догонял их в салочки. А водить старшие мальчишки заставляли до конца. Иначе выписывали 'штраф' за преждевременный отказ от своей роли — серию весьма болезненных щелчков по лбу.

А постоянное ожидание новой боли, постоянная зацикленность на собственном организме приводили и к большим трудностям в общении. Кому был интересен повёрнутый на себя нытик, который не в состоянии поддержать обычные мальчишечьи забавы?

Я стал много сидеть дома. И в продлённой группе предпочитал, сделав уроки, не бежать на двор школы, а сидеть и читать. Или рисовать. Увлёкся лепкой, причём стал создавать целые армии пластилиновых воинов. И с ними разыгрывал настоящие сражения. В основном, из истории 1812 года.

Получилось по поговорке: нет худа без добра. Я компенсировал свои недостатки запойным чтением, гигантским интересом к истории и иностранным языкам. Уже позже, классе в седьмом, самостоятельно, по самоучителю, изучил французский. Как уж там с произношением были дела — понятно: уже в вузе преподаватели хватались за голову и корректировали буквально каждый звук. Но я добился главного: мог читать мемуары французских генералов 1812 года в первоисточнике.

А родители продолжали ссориться.

Тогда, в случае с порванными деньгами, отец вернулся. Но каким-то озлобленным, готовым всё время дать отпор матери. Дело ещё несколько раз доходило до его уходов — и каждый раз я хватал его за коленки и пытался не отпустить. И это было обычно последним доводом, что его останавливал дома.

Пока однажды и этого довода не хватило…

* * *

Князь Багратион был неуязвим! Он всё сидел и сидел на своём коне и никак не хотел подставлять свою ногу под снаряд.

Вокруг уже были выбиты все солдаты, перед ним и за ним лежали горы трупов. А он всё так же неколебимо возвышался над полем боя с протянутой вперёд и вверх призывной шпагой в руке.

По другую сторону поля битвы также прибавлялось лежащих тел французов.

А это спутывало все планы. Французы не могли из-за упрямого Багратиона продвинуться вперёд, к флешам. Что, в свою очередь, не давало русским возможности совершить положенные им подвиги при отражении вражеской атаки. Багратион мешал всем, потому должен был погибнуть. Но снаряды в него мистическим образом не попадали, и всё сражение шло насмарку.

К сожалению, Антон не мог уморить упрямого генерала специально. Обмен выстрелами между русскими и французами был регламентирован жёстко: по одному выстрелу зараз. А природная принципиальность маленького полководца не позволяла ему промахиваться нарочно. И потому из-за одного лишь везучего Багратиона обе армии несли совершенно неприемлемые потери.

Но генерал был словно заговорённым и продолжал в одиночку держать оборону…

Ему было суждено так и уцелеть в этом Бородинском сражении. В двери захрюкал замок, и на пороге появилась мама. Антон замер над своими солдатиками. Душа упала: мать ненавидела, когда он занимался на полу своим пластилиновым воинством. Она всегда кричала, что он испортил весь паркет, что пройти невозможно от пластилиновых залипучек на нём, что она замучилась чистить за ним пол… Поэтому мальчик старался завершить свои бои до прихода матери с работы. Точнее, до пяти часов, чтобы успеть ещё оттереть действительно — что греха таить — остающиеся на полу следы от пластилиновых солдатских сапог.

Но иногда у матери были так называемые выходы 'в город', когда она выезжала в министерство или куда-то ещё. И успевала уладить рабочие дела пораньше, чтобы пораньше и вернуться и домой.

Уже став взрослым, Антон понял, как дороги ей были эти редкие часы свободы. Той относительной свободы, когда можно было не пробежаться, а пройтись по магазинам. Вернуться на пару часов раньше обычного, успеть сделать по дому что-то, чего не успеваешь за те три-четыре часа вечера между возвращением с работы и отходом ко сну. Наконец, просто полежать в постели, снимая напряжение трудового дня…

Беда была в том, что эта её свобода неизбежно приходила в столкновение с его, Антона, свободой…

Мать работала в закрытом НИИ. Каком — не говорила никогда. Вернее, Антон знал из редких и глухих разговоров — что-то, связанное с прицелами для ракет. Поэтому работа у неё была режимной, строго без десяти восемь она уходила, строго в пять заканчивала. Так что дома её следовало ожидать не раньше шести.

Уставала она — взрослым Антон стал это очень хорошо понимать — страшно. Это у учёных, как их изображали в фильмах про физиков, работа была свободной и творческой. А ей, в её отделе снабжения, заниматься приходилось вещами крайне приземлёнными. При этом всегда — крайне важными и крайне ответственными: любая неправильно оформленная бумажка могла привести — и приводила — к серьёзным последствиям. И серьёзным санкциям.

Он помнил, как пару раз мама плакала, рассказывая отцу о каких-то своих трудностях на работе. Зрелище было очень тяжёлое. Тем более что отец утешать не умел. И вместо того, чтобы просто обнять и приласкать жену, начинал вместе с ней деловой разбор того, что она сделала не так.

Отец у него был начальником среднего ранга — руководителем планового отдела на крупном авиационном заводе. Видимо, поэтому он и не умел справляться с ролью внимательного мужа. Превалировала привычка быть начальником, руководить людьми. И делать всегда ответственные выводы.