Чтение онлайн

— Выше ногу, мальчики! — кричал центурион, человек лет сорока, с гладко выбритым обветренным лицом. — Ровнее ряд. Эй ты, вислоухий, не зевай, а то понюхаешь лозы!

Пот катится по лицу, тунику хоть выжимай, а центурион безжалостен.

— Что, задремали неженки! — рычит он. — Вам бы пряжу прясть, а не в строю шагать!

И так до полудня. А в полдень обед под вязами. Но разве его можно назвать обедом? Невольно вспоминаешь хрустящие на зубах ломтики поджаренной свинины, которые ставили на стол рабы.

— Встать! — кричит во все горло центурион. — По одному, бегом к столбам!

«Наверно, он считает, что я родился обезьяной», — подумал Публий, остановившись в недоумении перед вкопанным в землю гладким столбом.

— Что стал?! — Центурион слегка ударил Публия прутом. — Подбери ноги.

Руки скользят по столбу, ноги с непривычки дрожат.

— Выше, выше! — кричит центурион. — Вот так!

Садится солнце.

Центурион ведет утомленных новобранцев к Мульвийскому мосту. Может быть, он им хочет напомнить о подвиге Горация Коклеса, сдерживавшего на том берегу, перед мостом, натиск врагов. Нет. Он приказывает сбросить одежду. И вот Публий вместе с другими плещется в воде, смывая пот, пыль и усталость.

Центурион не отстает.

— За мной на тот берег! — кричит он.

И новобранцы плывут за ним, с трудом преодолевая сильное в этом месте течение.

— Молодцы! — хвалит центурион.

На носу уже иды [43] , а что-то не слышно об оружии, настоящем оружии воина, о котором мечтает Публий. Лишь к календам [44] в лагерь пришли повозки.

— Привезли наше оружие! — пронеслось по лагерю.

Как передать то нетерпение, которое охватило Публия и его товарищей! Кончится наконец это нелепое топтание по Марсову полю. Можно подумать, что из них готовят не воинов, а бегунов. Им выдадут оружие — короткий блестящий меч, пилум [45] с длинным трехгранным наконечником, крепкий щит.

Каково же было разочарование, когда в повозках оказались вместо мечей какие-то плохо обструганные палки, а вместо щитов — плетенки из прутьев!

— Что? Не нравится? — насмешливо спрашивал центурион. — На них уже мужская тога. Им, видите ли, стыдно держать эти палки. Научитесь владеть сначала ими. Возьмите их в правую руку... Поднимите. Чувствуете?! Они вдвое тяжелее меча. Возьмите плетенку. Теперь бегом к чучелам! Правую ногу вперед! Коли!

Деревянное чучело, подвешенное к перекладине в виде греческой буквы "П", прыгает от ударов, как живое. Но центурион недовольно морщится. Он выхватывает из рук Публия палку и делает ею короткий быстрый удар в живот чучела. Отступив, он снова наскакивает на чучело и поражает его в голову.

— Подай плетенку! — кричит он Публию. — Ни одна часть тела во время удара не должна быть открыта... Вот так.

Он прячет левую руку под щит. И он снова делает выпад.

Нелегко быть воином. Чего ты только не должен уметь: бегать, перепрыгивать через рвы, влезать на деревья, переплывать реки, бросать дротик, стрелять из лука, фехтовать, но главное — повиноваться.

Дисциплина — основа римского войска. Без разрешения воин мог разве лишь дышать, да и то в любое мгновение его могли послать на смерть и отнять у него дыхание вместе с жизнью. Неповиновение каралось смертью. Какой римлянин не слышал о Манлии Торквате, убившем своего сына-победителя за невыполнение приказа. И это не было сказкой, выдуманной для устрашения воинов. Ликторы — служители, сопровождавшие консула, — не расставались со связками прутьев. И те, кому не приходилось видеть казни труса или нарушителя дисциплины, во всяком случае слышали свист розог или имели на своем теле от них следы.

«Прощай, Марсово поле! Прощай, Рим!» — думал Публий, шагая по дороге в Остию. Как хочется оглянуться и окинуть прощальным взглядом сверкающие кровли Капитолия, плоскую, застроенную невысокими зданиями вершину Палатина, где на кривой улочке прошло его детство! Но как повернуться, если это дурная примета. «Обернешься — не вернешься», — говорили предки. Правда, греческие мудрецы, с сочинениями которых знаком Публий, высмеивают народные суеверия и приметы. Но что подумают воины, которые шагают рядом с Публием, когда увидят, что он, сын консула, обернулся, покидая город! Ведь никто из них не только не читал Эпикура [46] , но даже и не слышал об этом греческом мудреце. Люди подумают, что он пренебрегает обычаями предков. Лучше уж проститься с Римом мысленно.

К полудню войско было у Остии, небольшого городка, основанного, по преданию, четвертым римским царем Анком Марцием. Говорят, что Остия выросла на соли. Напротив города, на правом берегу Тибра, находятся соляные варницы. На торговле солью и разбогатели римские колонисты. Дорога, ведущая в глубь полуострова через Рим, стала называться Соляною. Теперь ее можно назвать и Хлебной: через Остию в Рим идет зерно из плодородной Кампании. Остия — это морские ворота Рима. Недаром во время первой войны с пунами к Остии подошел Гамилькар Барка с флотом. Но то, что удавалось отцу, не удастся сыну. У пунов мало военных кораблей. Ганнибал возлагает надежды лишь на конницу и слонов. Таково мнение сената, посылающего войско морем в Иберию. Войско должно отвлечь внимание Ганнибала, а в это время главные силы римлян высадятся в Африке, у стен Карфагена.

Публия волновало зрелище огромной флотилии из шестидесяти судов, стоявших на якорях близ Остии. Консул же не разделял восторгов сына.

— Какой это флот! — говорил он, покачивая головой. — Вот у моего коллеги сто шестьдесят кораблей, не считая мелких, сторожевых. Когда мы тянули жребий, Семпронию улыбнулась Фортуна: ему досталась Африка [47] . Нам же придется иметь дело с косматыми галлам и иберами. Я не сомневаюсь, что карфагенский сенат немедленно отзовет Ганнибала из Иберии, как только флот Семпрония покажется у Карфагена.

В Остии после принесения жертвы морским богам консул взял сына на свой корабль. Никто, даже придирчивый центурион, не сможет мысленно его упрекнуть, что он сделал сыну поблажку. В море нельзя ни упражняться с оружием, ни строиться. На корабле можно только сидеть, тесно прижавшись друг к другу. И не все ли равно, на каком корабле?

Справа по борту тянулся плоский берег с редкими селениями и городами. Еще лет триста назад они принадлежали могущественному народу — этрускам, власть которых простиралась на обширные районы Средней и Северной Италии. Потомки этрусских морских разбойников превратились в мирных пастухов и землепашцев, исправно платящих налоги и подати.

Отец оживился, когда берег повернул влево, образовав огромную дугу. Это было побережье Лигурии, где ему приходилось воевать в молодости. Одна за другой мелькали мрачные сторожевые башни, ранее крепости воинственных лигуров, а теперь обиталища морских птиц.

— Здесь, — говорил отец, — скрывался неприятель и свозил сюда хлеб, прятал скот. Каждую крепость приходилось осаждать. Лигуры дрались, пока у них было продовольствие.

Однажды утром Публий увидел на горизонте розоватую гряду облаков. Сколько на них ни смотри, они не расплываются. Их причудливые очертания неизменны. И тогда юноша догадался, что перед ним снежные вершины Альп, отделяющие землю покоренных римлянами племен от страны неподвластных римлянам галлов и лигуров.