Чтение онлайн

Эмма подтолкнула меня в сторону спальни - нужно было отдать белье другим служанкам. После чего познакомиться с Меланией лично. Я поторопилась выполнить порученное задание - рекомендация воспитанницы Азалии была не простой бумажкой, и мне не хотелось порочить имя матери, давшей её.

– Рада служить вам, - склонилась я в положенном поклоне перед юной госпожой, после чего замерла, ожидая поручений. Об основных обязанностях и распорядке дня Мелании я уже была проинформирована.

Мелания обернулась, отчего выпущенные из прически пряди взметнулись, а в легких серьгах блеснул на солнце камень, придавая девушке еще большую схожесть с садовой феей.

– Ты Алиша?
– спросила она мелодичным голосом.
– Я так тебе рада, - она взяла меня за руку, и я подняла на нее взгляд. Действительно рада?

Но, как скоро я узнала, предметом её радости было не мое появление в поместье и не моя ей служба, а подкрепленное рекомендацией особое воспитание.

Я целый день сопровождала Меланию. Она, как и говорили, была весьма добра даже со слугами. Но, привыкшая к их постоянному присутствию с детства, относилась к нам, как к чему-то обыденному. Я же оказалась для нее чем-то сродни экзотической зверушке.

В этот день мы прогулялись по городу, заглянув в несколько лавок, где продавали ткани и украшения. Она постоянно щебетала, рассказывая о неизвестных мне господах. Хотя моё мнение на счет них её совсем не интересовало. Я отвечала ей, как учила мать, создавая иллюзию беседы, но оставаясь нейтральной в любом из вопросов. Иногда она спрашивала о моей матери. Но быстро меняла тему, едва замечала что-то более интересное на улицах или прилавках. После Мелания встретилась со своими подругами из менее знатных домов, находящихся в вассалитете у её отца. Мелания хвастала новыми украшениями, подаренной отцом к совершеннолетию карете и новой служанкой, воспитанной по принципам школы Святой Азалии. Я сидела в стороне, ожидая, пока леди Мелания соберется домой. А подруги леди, как и служанки хозяйки дома, в котором мы находились, с интересом поглядывали в мою сторону.

Хотя я старалась отвлечься от их беседы, порой ловила долетавшие до меня фразы.

– Дочь гувернантки школы Азалии? Не может этого быть!

– Я слышала, воспитанницы той школы не могут иметь детей.

– Бедняжка, она знает об этом?

Я сидела смирно, как учила меня мать, ничем не проявляя своих эмоций перед госпожой и её подругами. Однако в душе разгорались злость и раздражение. Вечером, когда Мелания наконец меня отпустила, я переоделась из платья служанки в свободные брюки и накидку с разрезами по бокам, которые полагалось носить женщинам-воительницам, и отправилась на тренировочную площадку. Верные мечи уютно легли в руки. Бой с воображаемым противником снимал напряжение.

Зачем отец настоял, чтобы я шла работать именно в этот город? Подозревал ли он, что мать Эммы устроит меня именно сюда, а не к торговцам? Если нет, то для чего дал мне рекомендации матери, хотя всегда был против того, чтобы я пошла к кому-то в услужение? Тем более к таким людям…

В моей родной деревне слуги были только у старосты. Мужчина и женщина, семейная пара, которые были скорее помощниками, младшими членами семьи, чем бездушными работниками. До сегодняшнего дня и такой себя и считала – маленькой помощницей в большом поместье Эверсон. Но для господ, несмотря на их доброту, мы были лишь частью интерьера поместья и их богатой жизни. Частью, которой можно было похвастать, как новой безделушкой.

– Что, девочка, кто-то обидел?
– остановил меня оклик вояки, одного из стражников поместья. Он был разговорчивый дядька, который, казалось, знал всё и про всех, подмечал настроение и перемены не хуже, чем это умела моя мать. И умевший сказать нужные слова, когда это было нужно.

Я замерла, смахнув с лица пот и выбившиеся волосы. После физической нагрузки накопившиеся за день эмоции отступили. Я не научилась, как мать, прятать свои обиды за непроницаемые стены и забывать о них прежде, чем они вырвутся наружу. Они копились и им нужен был выход. В школе Азалии любые проявления чувств буквально выбивались из воспитанниц. Но я воспитанницей школы не была. Мать научила меня скрывать эмоции от посторонних лишь тогда, когда это было необходимо. Но чем сильнее были эти эмоции, тем сложнее давалась мне эта наука. Лишь занятия с отцом на заднем дворе кузницы позволяли выплеснуть все, что удалось скрыть, но не забыть. При этом выплеснуть так, чтобы никто не знал, кем я на самом деле являюсь.

– Нет, все в порядке, - спокойно ответила я, все еще тяжело дыша, но уже почти не злясь на Меланию. Стражник кивнул, принимая мой ответ и приглашая к спаррингу.

Звякнула, соприкасаясь сталь, и мы закружились в опасном танце. Он сражался длинным мечом. Мне удавалось блокировать удары своими парными клинками, но, чтобы достать его, приходилось уворачиваться от широких замахов меча, то ныряя под его руку, то отскакивая назад. Его опыт против моих звериного чутья и гибкости. И он так же не мог достать меня.

– Слышал, Мелания сегодня тебя совсем загоняла, - сказал он в одном из коротких перерывов. Я не ответила, снова пойдя в атаку.
– Она хорошая девочка, но слишком молода, чтобы понимать, что мы с тобой такие же люди, как она.

Обида и гнев снова всколыхнулись в душе, и я сама не заметила, как ускорила темп нашего боя. Воин засмеялся:

– Не позволяй своему гневу управлять тобой.

Я остановилась лишь на миг, растерявшись от слов стражника. Но этой ошибки моему противнику хватило, чтобы пробить оборону и больно ударить меня по руке. Он был опытный воин и успел повернуть лезвие прежде, чем оно рассекло мою кожу. Ну а синяк - всего лишь память о моей оплошности.

– Хватит на сегодня, - он убрал оружие и отвернулся. А затем ушел, бросив напоследок: - Не стоит обижаться на тех, кто не видит тебя со своей высоты. Для них это горький опыт, который еще предстоит познать.

Я смотрела ему вслед, гадая, как он прочитал то, о чем я думала, и что значат его слова.

Сколько я себя помню, отец всегда просил скрывать от людей мой дар. После того, как мы покинули наш маленький дом в лесу, свободно обращаться волком я не могла. Отец часто брал меня на охоту, где вдали от людских глаз я могла позволить себе быть собой. Мне нравились эти дни, когда я чувствовала себя свободной. По возвращении в деревню мне полагалось быть человеком. Обычной девочкой, ничем не отличающейся от других деревенских детей. Мне нельзя было никак проявлять себя. Ни когда я злилась, ни ради удовольствия или шутки, ни в то время, когда отец гонял меня по двору кузницы, обучая сначала стрельбе из арбалета, а потом владению мечами. Используя силу волка, я могла быть намного сильнее. Но отец запрещал мне это. И если сначала я злилась от горькой обиды, что отец запрещает мне быть собой, то позже тренировки в образе человека стали приносить мне душевное спокойствие не меньше, чем пробежки в волчьем облике в лесу, где меня никто не видел.

Я была ребенком и плохо понимала, почему то, что я отличаюсь от других жителей деревни, было опасным. Намного позже я узнала, что есть люди с особым даром - такие, как я. И обычные люди, чье тело и разум захватило опасное проклятие. Они так же, как и рожденные оборотнями, сменяли человеческое тело на образ зверя. Но то был образ, который даже отдаленно не напоминал благородного волка. И это не было их осознанным превращением, лишь повелением зараженного магическим проклятием разума. Обезумевшие от боли непривычного для человека превращения и глубоко засевших обид, проклятые нападали на людей, убивая даже близких. Лишь некоторые могли вернуть себе человеческий облик. Но осознание содеянного и проклятая магия сводила несчастных с ума. Потому люди не любили оборотней. Ни тех, ни других – они просто считали любых оборотней опасными чудовищами. Страх, охватывающий людей, не делает различия между истинными оборотнями и проклятыми, стирая разумные границы между человеком с редким даром и жертвой чьей-то магии. А то и вовсе считая людей с даром оборотничества виновниками магической напасти.