Шрифт:
– Завтра я уйду в Тень.
Слова эти, сказанные таким простым, обыденным тоном, скользнули мимо сознания Торна как нечто несущественное, как что-то, о чем можно было подумать потом или никогда. Внизу, перед мраморной, отполированной до блеска террасой дворца расстилался вечерний город. Город дышал. Дым из печных труб, испарения Раскаленного моря, выдохи тысяч людей, ароматы блюд, которые готовились к ужину – все это колыхалось едва различимым туманом, поднималось выше, к небесам, плыло в сторону моря, шевелилось, опускалось, поднималось, словно мерное дыхание спящего человека.
Это был город Торна, и он особенно любил его в закатные часы, когда город готовился уйти на покой, доделывал несделанное за день, доедал несъеденное, договаривал невысказанное, доспрашивал, доцеловывал, долюбливал. Каждый вечер они с Дейной выходили на террасу, пили прохладное эльмское, смотрели на город, говорили, а чаще молчали, зная до последней мысли, что происходит в голове другого – все-таки две октины семейной жизни не проходят зря.
– Завтра я уйду в Тень.
Торн вздрогнул. Слова, сказанные Дейной, наконец проникли сквозь блаженную расслабленность мягкого летнего вечера, пробили стену уверенности, которую Торн воздвиг вокруг себя, уверенности в самом себе, в своей благополучной, счастливой, удавшейся жизни, которой осталась –подумать только, какое богатство – целая октина.
– О чем ты говоришь?
– Мне было четыре, когда мы поженились. Плюс еще две. Считай сам.
Считать там было нечего. Шесть октин, конец человеческой жизни на Годане. Срок, отмеренный великим Йордэмом в его глубочайшей всевидящей мудрости. Но почему шесть? Они ровесники, а ему вот-вот стукнет пять…
– Я думала, ты все понял. Отец ни за что не согласился бы на наш брак, если бы не мой возраст. Никогда еще королева Шеллена не выходила замуж за чужака. Отец мудро рассудил, что лучше хранитель-чужак, чем никакого.
Рука Торна дернулась, витой бокал с эльмским полетел на пол. Капли драгоценного напитка, мириады кусочков хрусталя.
Осколки жизни, которая закончится завтра.
– Почему ты сразу не сказала мне?
– И что? Ты женился бы на женщине старше тебя на целую октину? Не на год, два или три, а на целых восемь?
Дейна улыбнулась, поправила пышный локон жемчужного цвета, упавший на лоб. Гордая королева Шеллена, такая же прекрасная, как в день своей свадьбы. Женился бы он на ней, если бы знал правду?
– Я женился бы на тебе, даже если тебе назавтра исполнялось бы шесть октин. Даже если бы ты была дочкой последнего рыбака, а не наследницей королев Шеллена. Даже если бы–
– Я тоже люблю тебя, Торн. – Большие серые глаза Дейны смотрели нежно, но в них – как отчетливо видел это сейчас Торн – светилось прощание. – Но правда есть правда. Прости, что не сказала раньше.
Никто на Годане не жил дольше шести октин. Так повелось с начала времен. Так было предопределено великим Йордэмом. Сорок восемь лет, плодотворных, полных здоровья и физического благополучия было отпущено человеку, а потом, ровно через шесть октин после рождения, наступало время уходить в Тень. Еще ребенком, в мастерской уличного торговца Торн видел часовой механизм. Шестеренки цеплялись друг за друга, толкая стрелки по циферблату, когда вдруг что-то щелкнуло и все остановилось. С людьми происходило то же самое. Они останавливались, и вся разница была в том, что никакой мастер не мог запустить механизм заново.
Тень была привычной и неизбежной. Торн радовался тому, что уйдет через четыре дня после Дейны – достаточно, чтобы воздать последние почести королеве Шеллена и не сойти с ума от тоски по ней. Но октина и четыре дня?
– Девочкам я скажу сама, – продолжала Дейна. – Вам придется ускорить свадьбу Моэры. После окончания траурной церемонии она станет королевой. А королева Шеллена, как ты помнишь, не правит без хранителя…
– Я не допущу этого.
– Мне тоже не нравится ее выбор, – рассмеялась Дейна. – Однако не нам с тобой мешать юной любви.
Но Торн не думал ни о старшей дочери, ни о ее чувствах.
– Я не допущу, чтобы ты умерла.
Дейна вздрогнула. На Годане никто не говорил про смерть. Тень требовала уважительного отношения к своему истинному имени. Смерть пугала, Тень была милосердна и ласкова. Смерть наступала внезапно, Тень ждала в условленный час. Смерть причиняла боль, Тень приходила как ласковая мать прикрыть усталые веки. И неважно было, что Тень и Смерть есть одно и то же, единое и неразличимое небытие. На Годане не было смерти. Была лишь Тень.
– Это невозможно, Торн.
Дейна протянула руки, чтобы обнять. Последняя ночь им оставалась, последние часы нежности. Торн уклонился от объятий и быстро пошел к лестнице, ведущей с террасы. Лишь осколки бокала захрустели под сапогами.
Клоун Раймар был звездой городского Рынка. Хочешь посмеяться? Приходи на Рынок. Хочешь поплакать, призадуматься, погрустить из-за неизбежного? Приходи на Рынок. Ни в одном театре не увидишь, ни в одном приезжем балаганчике не найдешь того, что показывал Клоун Раймар между рыбным и цветочным прилавком.
Один его облик привлекал больше зрителей, чем все актеры городского театра. Клоун Раймар был уродцем, диковинкой, вроде женщины с бородой или вечного ребенка. Но если бородатые женщины и взрослые ростом с детей иногда встречались на Шеллене, то Клоун Раймар был такой один. Его лицо прорезали глубокие морщины, во рту не хватало зубов, белесые выцветшие глаза вечно слезились. Одни говорили, он был таким с рождения; другие уверяли, что он сморщился, как только наступил возраст взросления – три октины. Завороженные взгляды провожали Раймара, куда бы он ни пошел. А за взглядами в потрепанную, как и он, серую шляпу сыпались монеты.
Сам Раймар на расспросы, которые обычно случались в дешевых портовых кабаках города, говорил, что он родился на корабле, где его поцеловала Искра. После этого даже самые пьяные переставали любопытствовать. Искру боялись все. Она грела недра Годана, кипятила воды Раскаленного моря, встреча с ней грозила гибелью всему живому. Даже Тень уступала дорогу Искре, своей жуткой матери. Лишь покровительство великого Йордэма стояло между людьми и Искрой, и, должно быть, громадна была любовь Йордэма к Клоуну Раймару, раз поцелуй Искры не обратил его в пепел, а всего лишь превратил его лицо в печеный клубень оккру.
Конец ознакомительного фрагмента.