Чтение онлайн

– Я очень много людей перевидал за свой век, живя среди бродяг и в полку. Поэтому память может шутить со мной шутки. И всё-таки мне кажется, что где-то я этого малого видел, – сказал Боб.

– Хлысторукого? Ты говорил, что видел его в Шербуре, когда он шпионил или глазел.

– Да, но когда я его там увидел, то подумал, что где-то он мне попадался.

– Возможно, он шпионил за мной в Сен-Мало, а ты видел его в один из прежних визитов. – Элиза тут же пожалела, что упомянула о визитах Боба в Сен-Мало; её беспрестанно мутило, и она проводила в гальюне больше времени, чем вся остальная команда, вместе взятая. Боб подозрительным образом воздерживался от замечаний по поводу её нездоровья, только смотрел понимающе. Был ранний вечер. Солнце клонилось к западу, превращая Англию в нагромождение бесформенных глыб и бросая золотистый свет на лицо Боба.

– Я поначалу думал вернуться.

– Ты хочешь сказать, завтра в Нормандию? А разве ты не в самовольной отлучке из ирландского полка? Тебя не выпорют или что там за это положено?

– Я придумал предлог, и меня отпустили. Ещё не поздно.

– Однако ты передумал.

– Чем ближе мы к Англии, тем больше она мне по душе. Я отправился во Францию по разным соображениям, и все они оказались неправильными.

– Ты рассчитывал быть ближе к Абигайль.

– Да. А вместо этого застрял в Бресте на полгода, потом в Шербуре на три месяца. С тем же успехом можно было не покидать Лондон. И неизвестно, куда нас пошлют теперь.

– Если то, что я слышала, верно, – сказала Элиза, – то этим летом основные боевые действия будут в Испанских Нидерландах. Покуда мы разговариваем, французы, наверное, окружают Намюр. Там скорее всего и граф Ширнесс…

– И Абигайль наверняка тоже, – предположил Боб. – Если он собрался в те края до конца лета, то уж точно взял всю прислугу. Для меня самый быстрый способ туда попасть – вернуться в Блекторрентский полк и отплыть в Испанские Нидерланды на денежки короля Вильгельма.

– Думаешь, твоя девятимесячная отлучка прошла незамеченной? Какая порка полагается за такое?

– Я шпионил во вражеском лагере для графа Мальборо, – объявил Боб, хотя, судя по тону и выражению лица, мысль эта посетила его только сейчас.

– Граф Мальборо смещён со всех постов, лишён всех воинских званий. Его место полковника в Блекторрентском полку наверняка продано какому-нибудь тори.

– Но когда девять месяцев назад я отбывал с разведывательной миссией, всё было иначе.

– Мне твоя затея кажется рискованной, – сказала Элиза, торопясь свернуть разговор, поскольку её снова сильно мутило.

– Тогда я провентилирую её с Мальборо, прежде чем возвращаться в полк, – отвечал Боб. – Вам всё равно в Лондон. Вы не откажетесь передать ему от меня записку?

– Поскольку ты не учён грамоте, то и писать её придётся мне?

Элиза отвернулась от Боба, высматривая подходящий шпигат. Она чувствовала, что не добежит до гальюна, тем более там уже засел французский матрос и с пением обстоятельно справлял в Ла-Манш большую нужду.

– Благодарю за любезное предложение, – отвечал Боб. – А поскольку где уж мне сочинить правильное письмо графу, может, вы его и составите?

– Я просто поговорю с ним, – сказала Элиза, опускаясь на четвереньки. То, что вслед за этим вырвалось из её рта, совершенно невозможно было бы представить графскому вниманию; однако данное обстоятельство Боб предпочёл не комментировать.

Элиза нервничала, что опаздывает, и ругала себя за несобранность, пока не выглянула в окно кареты и не увидела внизу реку, заполненную большими и малыми судами. В первый миг она не поверила своим глазам, потом сообразила, что улица, должно быть, Лондонский мост, а карета едет мимо промежутка между домами, в который видно Темзу. Зрелище это странным образом изменило Элизино настроение. Был полдень дня, который французы вместе с большей частью христианского мира считали четвёртым июня, англичане же – двадцать пятым мая. По какому календарю ни считай, срок предъявления векселей истекал в конце завтрашнего дня. Таким образом, она поспела в Лондон с запасом более чем в двадцать четыре часа. И это несмотря на то, что всю последнюю неделю – с того дня, как де Турвиль атаковал Рассела в Ла-Манше и спустился туман – была уверена, что опоздает и вся затея обречена. До сего мига Лондон казался бесконечно далеким и недостижимым. Теперь, добравшись до него, она не могла понять, из-за чего так изводилась. В конце концов, Лондон – большой город, и люди все время туда ездят, чему свидетельство – лес мачт в гавани. Может быть, Элизе он казался таким далёким из-за того, что в него так трудно было сбежать три года назад, когда её корабль захватил Жан Бар.

Так или иначе, она пересекла мост и оказалась в Сити раньше, чем добралась до конца своих рассуждений. Лошади, повинуясь хлопанью бича, тащили карету на Фиш-Стрит-Хилл. Элиза вспомнила, что велела кучеру ехать в Лондон, но не сказала куда. У неё не было на примете определённого места. Тем не менее, кучер явно знал, куда ехать. Он свернул влево, в щель между новыми (кирпичными, с плоскими фасадами, выстроенными после Пожара) зданиями. Щель разошлась и превратилась в чередование расширений и перехватов наподобие коровьего желудка. Всё это тянулось вдоль стены большого сооружения, похожего и вместе не похожего на церковь. Элиза устало вспомнила, что попала в страну, где церковь не одна. Она решила, что это молельный дом квакеров или каких-нибудь других сектантов. Так или иначе, после долгих кружений и протискиваний они подъехали к арке, над которой была закреплена вывеска: бурая, унылого вида лошадиная голова. Из арки вылетел привратник и едва не подрался с лакеем за честь распахнуть дверцу кареты. И неудивительно, ведь на ней красовался герб маркиза Равенскара, как догадывалась Элиза – чтимого завсегдатая «Бурой лошади», или «Старого мерина», или как там зовётся эта таверна…

– Добро пожаловать в «Голову клячи», сударыня, – сказал Роджер Комсток, маркиз Равенскар, выходя из дверей и кланяясь так низко, как человек его лет и достоинства может поклониться, не порвав подколенное сухожилие и не уронив в канаву парик.

Элиза высунула в открытую дверцу голову и плечи (практически всё, что она хотела показать, поскольку с гардеробом своим рассталась несколько дней назад). Ей следовало уделить нераздельное внимание Равенскару, однако она не удержалась и оглядела трактир.

– Нет, мадам, чувства вас не обманывают, здесь и впрямь так убого, грязно и тесно, как вам кажется. Никакие извинения не искупят того, что я посмел назначить вам встречу в таком месте. Однако здесь мне удобно было ждать, и – смотрите! – мы в двух шагах от Биржи.

Элиза проследила взгляд Равенскара. На вержение камня от трактира проулок расширялся в улицу, заполненную спешащей толпой хорошо одетых людей. Элиза в мгновение ока поняла, что это такое. Будь она набелена и нарумянена по версальской моде, грим бы спал с неё, как лёд с подтаявшей крыши. Ибо она сделала то, чего никогда не позволяла себе в Версале, – улыбнулась во весь рот. Улыбка была адресована Равенскару, который чуть не грохнулся в обморок.