Смотрю, слушаю...
Шрифт:
— А тебе, Валя, надо еще опериться. Ты прости меня…
Папа наливает вино, хлюпает на скатерть.
Мама приподнимается на кровати, хочет что-то сказать, но вдруг резко откидывается на подушку и стонет. Она прижимает руки к груди, там, где, наверное, болит. Голос ее и ветер за окном подпевают друг другу.
— Сейчас пойду за билетами, — тихо говорит тетя Валя.
Ей никто не отвечает.
«Ну и езжай! — думает Вовка. — Только сама, без бабушки». Он смотрит то на бабушку, то на нетронутый обед и не знает, что делать. И в душе его начинает выть и стонать, как мамин голос и ветер, которые залепляют окна и голову бабушки сединами.
Слезы сами льются…
Не спится Вовке.
Напротив окна мигает уличный фонарь. Ветер треплет ставни. В стену что-то бухает глухо, а с крыши крадутся неясные, шорохи. Желтый отпечаток окна пополз по стене, скользнул на потолок, переливаясь красивыми узорами.
Из спальни доносятся голоса. Мама говорит отрывисто, будто отбрасывает костяшки счет:
— Тебе надо было ляпнуть! Пусть бы брала…
— Перестань!
— И пусть! — говорит мама, точно швыряя словами. — Повисла на нашу шею. Не поживешь как надо…
— Совести у тебя нет. Услышит, — сдержанно и тихо говорит папа.
— А, чихать на нее. Не хочу и не заставят.
— Тише! — стонет, как ветер, папа.
Кто-то с Вовкиных плеч потащил одеяло. Вовка испугался, но в подбородок ткнулась теплая мордочка Власа. По комнате поплыло ласковое урчание.
— Не пугай! Слышала уже!
— Эх ты! — как ветер, вздыхает папа.
Заскрипела кровать. Чиркнула спичка, спальня на мгновение осветилась.
— Связывает нас Вовка, а то давно бы разъехались наши саночки.
Вовка представляет, как папа с мамой разъезжаются в разные стороны на саночках. Смеется. И прижимает Власа. Потом подхватывается: но почему он их связывает?
— Пойми, — говорит мама, — я тебя люблю…
Дверные стекла покраснели — это папа потянул папиросу. Он раньше не курил в комнате, а теперь курит. Это от маминой любви. Долго не слышно папиного голоса. От маминой любви. Наконец он тяжко — от маминой любви — вздыхает:
— Хватит только о себе думать. Докатились… Приехала сестра к брату, а ночует в гостинице. А мать? Угробили старуху… Нам понадобилась машина…
— Ты сам согласился! — оборвала его мама.
Вовка выше натянул одеяло. Уложил поудобнее Власа. Кот вытянулся и заурчал веселее.
В трубе завывал ветер, стучал в окна и зло рвал ставни. Бабушка изредка обдавалась седым светом от проносившихся мимо окон машин, и от этого света бабушка делалась похожей на слепленную из снега.
— Послушала бы людей! — стонал, как ветер, папа. — Я провалиться готов сквозь землю. Не знаю! Не знаю! Неужели у тебя отсохнут руки, если ты постираешь ей? Она ведь беспомощная…
— Нужна она мне! — тарахтит, как костяшками, мама. — У меня своя где-то!
Открылись с глухим ударом ставни, и в комнату ворвался порезанный квадрат серебристого света. Влас прыгнул в отпечаток окна на полу, выгнулся волной. Вовка весь сжался. Откуда-то просочился плачущий голос. В шум метели вплелись странные клокотания и всплески.
— Ба… Бабушка… — вырвалось со слезами у Вовки. Он откидывает одеяло, бросается к ней. — Ты плачешь?
Бабушка гладит его голову наледеневшими пальцами, не отвечает.
Перед глазами встают бабушка, трясущаяся, в слезах, и худенькая, с большими, как у Вовки, глазами тетя Валя.
Она хотела переночевать с бабушкой и Вовкой. Но мама сказала: «У нас нечего стелить» — и тетя ушла. Вовку окутывал холод: «Где она теперь?»
В спальне что-то с грохотом падает. Как разбитые счеты, от чьего-то удара рассыпается по полу мамино зеркало.
— Я тебе покажу, стерва! — как разогреваемый мотор машины, рычит голос папы. — Ты у меня попляшешь! Все продам!
— Пусти ты, изверг, — как задушенная, просит мама. Потом точно бы опять щелкают костяшки. — Вот тебе! Вот!..
Спальня стучит и сопит, как разогревшаяся, готовая в путь машина. Вовка вскакивает и с криком бросается в спальню. Там его подхватывают папины руки, несут обратно.
— Не жалеешь мальчишку! — кричит мама. — Теперь укачивай сам!
Вовка, проснувшись, радуется: солнце всходит. Из окна через всю комнату протянулась золотистая стена солнечных лучей, залив бабушку ярким светом. Из-под черной, с узловатыми венами руки улыбается тетя Валя. Бабушка сняла фотокарточки со стены и уснула с ними.
Вовка долго смотрит на бабушку. Морщины, как трещины в земле, даже во сне не разглаживаются. Вокруг головы улегшейся, истаявшей вьюгой разметались редкие волосы. Светят серебряным венком.
Осторожно, чтобы не потревожить бабушку, Вовка выходит.
Мама только что сняла подрумяненный блинчик: с раскаленной сковородки клочками отрывается едкий дымок. Руки у мамы быстрые. Они просто летают над чашкой, размешивая жидкое тесто. А глаза колючие, острые, так и пронизывают насквозь и леденят.
— Умойся, сынуля, — приказывает мама, размешивая и щурясь. — Тогда дам кушать.
Струйка воды звенит о тазик. А в груди у Вовки что-то жгуче переливается. Под сердцем будто бы червячок завелся — так и сосет. И Вовка знает — это от маминого голоса. А в спину глядит холод — из ее глаз. Вода больно колет ладони и щеки. А под окном гудит двигатель: папа прогревает машину.
— Папа разбудит бабушку, — говорит Вовка, готовый расплакаться, и поспешно отходит от рукомойника. Мама молча подает блинчик.