Смута
Шрифт:
Короток ствол у пистолета, пуля ударила в лицо Сапеге. Разорвала щеку, ушибла лицевую кость.
Хорунжий Вашинский рукою снял свинцового шмеля, крича, чтоб подали носилки.
– Не сметь! – здоровым углом рта цыкнул Сапега. – Заткните на мне эту дыру… Да хоть пыжом! Присыпьте рану порохом. И пыжом! Пыжом!
У хорунжего дрожали руки, но он исполнял, что ему приказывали.
– Коня!
Сапеге подвели коня.
– Трубача!
Запела труба. Всею массой коней, людей, железа, огня навалился неистовый Сапега на полк воеводы Федора Головина. А тому пуля ребро помяла. Крича, как заяц, кинулся Головин в лес, ища спасения. И многие побежали. Один только Ромодановский-старший удержал свой полк, отразил поляков и отошел, собирая по дороге бегущих. Тут и сам Иван Иванович Шуйский пристал к крепкому полку: Ивана Ивановича саблей ранили. Пришлось остановиться, перевязать, чтоб не истек кровью.
Бояре да начальники прибежали в Москву толпой, без войска. Сельские дворяне и простые воины утекли по своим городкам, селам, деревенькам, починкам. За кого битым быть? За что? Бояре то к Вору перелетывают, то обратно к Шуйскому, о себе пекутся, а за них, мерзавцев, голову клади. Но разбежавшиеся не считали себя битыми, ибо видели, как бегают от них хваленые крылатые, слышали, как свистит им в задницу ветер с их дурацких крыльев. Кабы не смешал ряды очумевший от боли Федька Головин, может, и устояли бы… Не судьба.
Судьба Русской земле уготована была, как Ионе утроба кита. Иона три дня созерцал ужасы живого гроба, а Россия три года же жила безвластная, не имея веры в день завтрашний.
23 сентября Сапега пришел под стены Троице-Сергиева монастыря.
– Он по губам мазнет да и был таков! – объявил своей пастве, послушав сладкоголосую грамоту Вора, поп Тихик, у которого церковка была с лукошко, а сам он с мизинец. Деревенька Киржач стояла над золотистой рекой, устланной песками, просыпавшимися с солнца. Кругом стояли сосновые солнечные боры, выросшие из длинных утренних лучей. Когда был ветер, боры гудели подобно громокипящему морю, когда было покойно, на боровых вершинах возлежало море тишины.
– Тебе бы, батька, все Шуйскому аллилуйю петь! – крикнула озорница Павла, жена кузнеца Пуда.
Эта супружеская пара среди крепкой, владимирского замеса толпы – как Иван Великий с Успением среди сирых избушек. Огромные, светлые, озаренные красотой и всякой мочью.
Воевода Федор Кириллович Плещеев, ведший свой отряд на Суздаль, не рассердился на попа, а рассмеялся.
– Батюшка поет тому, кто в Москве. Да ныне вся Москва в Тушине, у истинного государя в ногах. – И весело закончил: – Жили мы от всей-то благодати нашей хуже побирушек. Радуйтесь, что старому конец. Как сядет государь в Москве, привезут тебе, поп, тарханную грамоту, и тебе, деревня, – от всех царских поборов свобода. Царскую казну вольные купцы золотом наполнят. А вы работайте на себя да богатейте!
После таких пряников как было не покормить приморившееся от долгого перехода войско. Покормили. Мужики запрягли лошадей в телеги, отвезли отряд до другого села.
С неделю радовались новой жизни. В церкви орали, глушили голосок попа Тихика, когда тот упрямо пел здравие государю Василию Ивановичу, государыне Марье Петровне:
– Царю Дмитрию здравие, царице Марине!
И вот выпал снежок, чистый, как совесть младенца. По тому снежку, измываясь над белым, над Божеским, наехал на Киржач атаман Наливайко, а с ним свой, владимирской земли дворянин Постник Ягодкин.
Безбожно ли татары грабят русские украины, по-божески ли – в Киржаче татар не видывали, а вот как русские старались взапуски перед казаками, на себе испытали.
В избу ввалились, всем бабам, всем девочкам подолы на голову, и пошла утеха. Кто голосит – ножом по горлу. Мать в крови бьется, дочерей тут же насилуют, малые дети под печь лезут, а мужикам приказано с хлебом-солью стоять ради гостей.
Нарядный, обшитый узорами дом кузнеца Пуда стоял у кузни, на отшибе. Этот дом избрали для отдыха начальники.
Приспешники Наливайкины – джуры – кинулись приготовить встречу, а на них Пуд вышел с двумя колунами. Кто-то из казаков взял да и пальнул вверх. Колуны из рук богатыря выпали, и так запахло на весь Киржач, что казаки в стороны подались. Стоит Пуд как столб, а из него хлещет, портки вздувая сзади. Пропасть бы со сраму, а некуда – огромен. Один из джур догадался говнюка слегой тырнуть. И пошел Пуд в баньку, дрова носил, огонь запаливал, но не был уж боле человеком, скотом себя чувствовал. И летели крики Павлы мимо ушей его, как зеленые синички, что нагрянули вдруг на липу из Красноборья.
На Павлу сам атаман распалился, шаровары свои алые приспустил. Но Павла, растелешенная джурами донага, в одних только золотых волосах до пят, стряхнула с себя негодников – и рогачом так двинула одному чернобривому, что сшибла голову с шеи, как кочан с кочерыжки. Кинулась мимо ошалевших казаков, да на кручу, да с кручи – в омут.
Наливайку сшибленная голова не напугала. Крикнул казакам:
– Вылавливай белорыбицу!
И выловили.
Во весь тот ужас поп Тихик в церкви молился. Махонькую попадью свою с детками, крошечками, в алтаре укрыл. Дотемна молился. Изнемог, сел на приступочку алтаря – слышит, тихо в селе. Вышел из церковки – тихо, темно.
Нет Наливайки. Налился, как комар, русской кровью и улетел.
Была жизнь в Киржаче, а теперь сделался ад.
Перестали люди в церковь ходить.
Нет мочи думать о рае, когда в избе Сатана нагадил. Пустынно было на улице, не звенело железо в кузнице, не топилась печь в доме Павлы и Пуда.
Тишина объяла землю. Только и слышно было: снег шелестит, падая с неба.
Суздаль отобрал у Шуйского пришедший из Пскова Федор Кириллович Плещеев. Поспел в город раньше Лисовского. Горожане, созванные сполошным колоколом, хотели затворить ворота и сидеть, сколько сил хватит. Громогласный дьякон выкрикивал речь, которую говорил пастве старенький архиепископ Галактион:
– Сохранив верность царю Шуйскому, мы спасем себя от плена и позора! Сохраним себя в чистоте перед Родиной, перед Богом!
Слова были крепкие, но ввалился на площадь с ватагою сапожников голова их сапожного племени, пьяная рожа Минька Шилов, орал матюги бессмысленные. Одно было понятно, и то была правда.
– Вам, попам, какую бы задницу ни лизать, лишь бы задница была! – орал Минька. – Годунов всю Россию-матушку голодом уморил, а вы ему – аллилуйя! Нет вам веры! И поставили сапожники на помост своего приходского попа Сеньку, и целовали крест Дмитрию Иоанновичу, и весь город оставил архиепископа и перешел на сторону крикливых.