Чтение онлайн

Так было всегда. На стороне отца – непоколебимый, светлый, рафинированный порядок. На стороне Дениса – жизнь, то и дело ускользающая из рук и плюхающаяся в самые досадные обстоятельства. Граница между ними вырисовывалась с поразительной четкостью: не только по сути, но и в пространстве-времени.

В первой, отцовской, половине – детство Дениса в закрытом городе. Там пятиэтажки стояли уютной шеренгой вдоль полупустой улицы Ленина. Там у воинского мемориала всегда оказывались свежие цветы. Там новогоднюю елку щедро украшали огромными несъедобными конфетами. Там стригли лужайки и убирали окурки (если они вообще появлялись). Там в магазине «Продукты» ароматно пахло хлебом, а на сдачу давали сочные ромовые бабы. Наконец, там работал научный центр особого значения – настолько особого, что ромовые бабы не исчезали, а окурки не появлялись даже в самые лихие годы.

На кухнях спокойно и легко говорили обо всем, кроме работы. Продукция НИИ и цехов оставалась за невидимой и нерушимой стеной умолчания. Вокруг получали научные степени, должности, премии (щедрые), но кому и чем именно служили лаборатории, не проникало даже в зону сплетен. Такие правила игры впитывались с молоком матери, но осмысливались лишь годы спустя.

Пока же Денис проводил дни в играх с одноклассником Антохой и его братьями, это не имело значения – было лишь безопасной, знакомой и предельно понятной декорацией. Денис всегда знал, что дядя Карим, сосед по лестничной площадке, обязательно шутливо протянет при встрече: «Ну, здорово, идальго!». Знал, что утром в автобусах до центра полно народу, а днем – почти никого. Знал, что понедельник дома на ужин обязательно будет борщ, в среду – плов, а в воскресенье – котлета по-киевски.

В половине Дениса – его жизнь после переезда в большой город, когда ему исполнилось двенадцать. Все совпало. Его отправили жить к тетке и учиться в «хорошей математической школе». Город, дом, еда, лица – вокруг менялось все, причем именно в то время, когда менялся сам Денис. Он понял это сразу, только оказавшись на вокзале, когда, в ожидании тетки, разглядывал витрину ларька. Золотое, черное, серебристое; Leys, Coca-Cola, Orbit; слепящие пакеты, банки, пачки – все то, что отец именовал дрянью, предстало под сдавленный глас невидимого диктора и гул могучей толпы. Он чувствовал, что теперь он – почти взрослый – действует сам, а перед ним – большой удивительный мир, спрессованный и помещенный под стекло…

Две половины пробегали перед глазами контрастными полосками. Денис, взмыленный и ватный, трясся в метро. Отец, наверное, сейчас ждет, пока состав мерно замедляется, приближаясь к вокзалу. Денис неудобно ныряет одной рукой в карман за телефоном, держась другой за поручень. Отец сидит, сложа руки на собранном заранее чемодане, и смотрит на последние столбы. Денис выдавливается из вагона и ныряет в поток, захватывая глазами указатель. Отец смотрит на часы, надевает пальто, выдвигает ручку чемодана и направляется к выходу. Денис форсирует поток. Отец аккуратно спускается из вагона. Денис опаздывает уже минут на пятнадцать. Отец оказывается на перроне ровно в 13:25. Денис подбегает. Сверяется с сообщением: второй вагон, без десяти два. Оглядывается: отца нет. Где-то под ребрами мелькнуло странное облегчение, но его тут же перебили страх и смущение. Звонок: «Привет, я в здании вокзала».

Конечно, на отце оказалось не серое пальто, а бело-голубой пуховик. Конечно, он улыбнулся при встрече, хотя казался бледнее, чем обычно. Сразу окунувшись в суматошное «Как доехал? – Хорошо! – Давай чемодан возьму. – Нет-нет, не тяжелый. – Давай-давай, пойдем лучше. – Ну, смотри. – Ждал недолго? —…», они слились с шумным потоком и направились в метро.

Лишь в вагоне, где плотный гул позволял не говорить, Денис украдкой взглянул на отцовский профиль. Контраст и здесь просвистел между ними. У отца в уголках глаз спряталась мраморная улыбка, какая встречается на лицах Рембрандта. В глазах Дениса (красных, наверное) было что-то из позднего Гойи. В висках назойливо пульсировало: раз-раз-раз-раз…

Задача проста: отвести отца в клинику; проконтролировать регистрацию; проверить план анализов; при необходимости оставить отца на пару дней; забрать по истечении срока; отвести на вокзал. Глобальная цель – убедиться за эти пару месяцев, что рак ушел. Катерина – старшая сестра Дениса – звонила ему раза четыре за последнюю неделю, чтобы повторить инструктаж. Именно Катерина занималась лечением, но сейчас оказалась в Штатах по делам, «а так бы, конечно, поехала бы сама, ох, так было бы спокойнее, ты все понял?» Если график позволит, надо вместе поужинать («сколько вы с ним не виделись-то?»).

Конечно, график позволил. Катерина позвонила сама и обо всем договорилась. На сегодня поставили консультацию, рентгенографию и забор мокроты, а замороченную бронхоскопию отложили на неделю. Получилось удобно: выкраивалось свободное время, а дальше из обязательных пунктов только ужин и поезд обратно. С почти единодушным облегчением договорились встретиться с отцом ровно в семь. Денис выпорхнул из больницы и взглянул на часы – 16:02. Теперь он мог спокойно приняться за дела.

Ладно, раз уж книжка: пока Денис потягивает большой американо с корицей (и тремя ложками сахара) и купается в таких привычных заботах (посты, метрики, реакции, бюджеты), заглянем в его память и чуть дальше – в бессознательное – ради сюжетной ладности.

Где мать Дениса? «Твоя мать ушла», – сказала тетка однажды с такой тихой, но железобетонной категоричностью, что у него никогда впредь не возникало желания спросить: «Куда?». Сам факт ухода заслонил собой вопрос и закрепился в памяти ясной, логичной точкой невозврата: мать осталась где-то там – в маленьком городе и детстве. Потом где-то и когда-то она умерла.

Да, Денис помнил мать. Она осталась для него живым, но поминутно хмурящимся лицом и зудящей заботой: «Ты поел?», «Температуры нет?», «Ты не ушибся?», «Не грустишь, нет?». Отец лишь иногда ставил на паузу эту бытовую суету и затягивал «зарядку для мозгов», с кислой хитрецой в уголках глаз и резиновыми акцентами в последних словах фраз: «Держи спину пряяямо», «Про капитана Немо читааал?», «Какая площадь вашего стадиона, посчитааай-ка!». В такие моменты мама замолкала, продолжая хлопотать по дому, либо в задумчивости глядя куда-то в сторону. Понятно, что ни первый, ни второй тип разговора Дениса особенно не привлекали, поэтому он торопился в свою комнату, а лучше на улицу – к пластмассовым автоматам, Антохе и штабику во дворе детского сада.

Нет, когда мать ушла, Денис не злился. Нет, он не особенно об этом задумывался. Нет, на отца он тоже не злился. После переезда в большой город началась большая, самостоятельная жизнь: с новым домом, новой школой, новыми приятелями, с борьбой «бэшек» и «вэшек», со страстными выяснениями отношений, с неловким пубертатом.

Из всех обитателей первого дома Денис бывал больше всего рад сестре, с которой они виделись раз в месяц. С годами она стала похожа на мать, только решительнее, импульсивнее и разговорчивей. Так в жизни Дениса место круглого лица с телячьими глазами и морщинами между ними заняло маленькое личико с острым носиком и часто мелькающей на нежном лбу гармошкой. Взамен эскиза углем – изящная гравюра.

Сестру с детства называли ни Катей, ни Катькой, а именно Катериной, и это казалось очень верным. Впоследствии она закончила экстерном все, что было нужно, нашла достойное ее способностей место в биоинженерии (взамен собственной семьи). К счастью, они по-прежнему созванивались раз в неделю, а гравюра, со временем подернувшаяся паутинкой тоненьких морщинок, становилась только лучше.

Денис смотрел, задумавшись, сквозь голубую сеточку на карте метро. Мысль о сестре, болтавшаяся в голове очередным необязательным звеном, в один момент зацепилась за сегодняшнего отца – и все вернулось, замкнувшись: надо бы построить кратчайший маршрут от станции с больницей до станции с кафе. Решение пришло в один момент: поехать через кольцо. К четырем часам предстояло закручивать разговор вокруг насущного и повседневного: «Что сказали врачи? – Когда будут результаты? – Там кормили? – Не против на метро? – Как там тетя Ада? – …»