Чтение онлайн

Ладживерт замолчал. Не глядя в глаза Ка, он сказал, как ребенок:

— Хотя я читал этот рассказ сотни раз, всегда, когда дохожу до этого места, меня охватывает ужас. Не могу понять, почему я каждый раз отождествляю себя с Сухрабом, который вот-вот убьет своего отца. Кто хочет убить своего отца? Чья душа может вынести боль такого преступления, груз подобного греха? И уж в особенности такой наивный, как ребенок, Сухраб, с кем я себя отождествляю. Тогда самый лучший способ убить своего отца — убить, не осознавая этого.

Пока я так размышляю, два воина в доспехах вступают в бой и после многочасовой схватки отступают, обливаясь потом и кровью, не сумев одолеть друг друга. Когда я, как и Сухраб, думаю о его отце и читаю продолжение рассказа, я волнуюсь каждый раз, будто читаю это впервые, и с надеждой представляю себе, как ночью этого первого дня отец и сын, не сумевшие одолеть друг друга, каким-то образом узнают друг друга.

На второй день войска выстраиваются вновь, вновь отец и сын бросаются вперед и безжалостно сражаются. После долгой схватки в тот день удача улыбается. Сухрабу (удача ли это?), он, сбив с лошади Рустема, повергает его наземь. Выхватив свой кинжал, он вот-вот нанесет своему отцу смертельный удар, как вдруг кто-то говорит следующее: "В Иране не принято в первом сражении убивать побежденного врага. Не убивай его, зрелые воины так не поступают". И Сухраб не убил своего отца.

Когда я читаю это место, я всегда расстраиваюсь. Потому что я полон любви к Сухрабу. Какой смысл в такой судьбе, уготованной Аллахом отцу и сыну? На третий день схватка, о которой я рассказал, заканчивается совсем не так, как я ожидал. Рустем сбивает Сухраба с ног и, одним махом вонзив свой меч ему в грудь, убивает. Поражает стремительность произошедшего и ужас содеянного. Узнав нарукавник, Рустем понимает, что убил своего сына, он падает на колени, обнимает окровавленное тело сына и плачет.

В этом месте рассказа я тоже каждый раз плачу: я плачу не потому, что разделяю горечь Рустема, а потому, что понимаю, что означает смерть бедного Сухраба, убитого собственным отцом и действовавшего ради любви к своему отцу. В этом месте мое восхищение любовью по-детски доброго Сухраба к отцу сменяется глубоким и зрелым чувством жалости к Рустему, связанному обычаями и правилами. В течение всего рассказа моя любовь и восхищение мятежным и человечным Сухрабом перешли на сильного Рустема, которого связывало чувство долга.

Ладживерт замолчал, и Ка позавидовал тому, что он может рассказать историю с таким убеждением.

— Но я тебе рассказал все это не для того, чтобы продемонстрировать, как я с его помощью истолковываю свою жизнь, а для того, чтобы сказать, что эту историю забыли, — сказал Ладживерт. — Этому рассказу из «Шах-наме» Фирдоуси по меньшей мере тысяча лет. Когда-то миллионы людей от Тебриза до Стамбула, от Боснии до Трабзона знали эту историю и, вспоминая ее, осознавали смысл своей жизни. Как те, кто сегодня на Западе думает об отцеубийстве, описанном у Эдипа, и предается навязчивой идее Макбета о троне и смерти. Но сейчас все забыли эту историю из-за того, что восхищаются Западом. Старые рассказы исключили из учебников. Сейчас в Стамбуле даже нет книжного магазина, где можно купить «Шахнаме»! Почему?

Они немного помолчали.

— Знаю, что ты думаешь, — проговорил Ладживерт. — Разве человек убьет другого человека ради красивой истории? Разве не так?

— Я не знаю, — ответил Ка.

— Тогда подумай, — сказал Ладживерт и вышел из комнаты.

Ладживерт неожиданно вышел из комнаты, и Ка какое-то время колебался. Сначала он подумал, что Ладживерт сразу вернется; вернется для того, чтобы спросить у Ка о том, о чем он предложил ему подумать. Но затем он понял, что это не так: ему что-то сообщили, но в вычурной и странной форме. Была ли это угроза?

Однако Ка в этом доме не чувствовал себя тем, кому грозит опасность, скорее чужим. Он не встретил мать и ребенка в соседней комнате и, не замеченный никем, вышел на улицу. Ему вдруг захотелось спуститься по лестнице бегом.

Снег шел так медленно, что, казалось, снежинки повисли в воздухе. Эта замедленность создавала впечатление, что время остановилось, и почему-то заставляла Ка думать, что прошло много времени и многое изменилось, между тем встреча с Ладживертом заняла только двадцать минут.

Он вернулся на вокзал той же дорогой, которой и пришел, пройдя вдоль железнодорожного полотна, мимо зернохранилища, которое под снегом напоминало огромную белую тень. Когда он проходил по грязному и пустому вокзалу, к нему подошел пес, дружески помахивая свернутым в колечко хвостом. Пес был черный, но на лбу у него было совершенно круглое белое пятно. Ка увидел в зале ожидания троих парней, кормивших пса бубликом. Один из них был Неджип, он прежде своих товарищей подбежал к Ка.

— Смотрите не заложите меня перед моими школьными друзьями, я не знал, что встречу вас здесь, — сказал он. — Мой самый близкий друг хочет задать вам один очень важный вопрос. Если у вас есть время, если бы вы уделили одну минуту Фазылу, он был бы счастлив.

— Хорошо, — ответил Ка и пошел прямо к скамейке, на которой сидели двое юношей.

Пока на плакатах за их спинами Ататюрк напоминал о важности железных дорог, а государство пугало девушек, желающих совершить самоубийство, молодые люди поднялись и пожали Ка руку. Они были явно смущены.

— До того как Фазыл задаст свой вопрос, Месут расскажет историю, которую слышал сам, — сказал Неджип.

— Нет, я не расскажу, — волнуясь, отозвался Месут. — Пожалуйста, расскажи за меня.

Ка, слушая рассказ Неджипа, наблюдал за черным псом, радостно носившимся по пустому, грязному и полутемному зданию вокзала.

— История произошла в стамбульском лицее имамов-хатибов, как я слышал, — начал Неджип. — Директор одного лицея имамов-хатибов в окраинном квартале пошел по делам службы в один из недавно построенных в Стамбуле небоскребов, которые мы видели по телевизору. Он зашел в большой лифт и поднимался наверх. В лифте стоял высокий человек моложе его, он подошел к директору и показал ему книгу, которую держал в руках, и, чтобы разрезать страницы, вытащил из кармана нож с перламутровой ручкой и что-то сказал. Когда лифт доехал до девятнадцатого этажа, директор вышел. Но в последующие дни он стал странно себя чувствовать. Он стал бояться смерти, ему не хотелось ничего делать, он все время думал о человеке в лифте. Он был очень набожным и отправился в обитель ордена Джеррахи, чтобы найти средство от своих страданий. Один известный шейх, до утра послушав рассказ о его переживаниях, как больному поставил диагноз: "Тьг утратил веру в Аллаха, и к тому же, хоть ты и не замечаешь этого, этим гордишься! Этот недуг перешел к тебе от человека в лифте. Ты стал атеистом". Директор вздумал было со слезами на глазах отрицать это, но в глубине души честно признал, что слова уважаемого шейха были правдой. Он поймал себя на мысли, что уже давно пристает к маленьким красивым ученикам, пытается остаться наедине с их матерями, ворует деньги у одного из учителей, которому завидует. К тому же директор гордился, что грешит: собрав всю школу, он говорил, что все дозволено, что люди из-за слепых суеверий и глупых обычаев не так свободны, как он, вставлял множество европейских слов в свою речь, на ворованные деньги покупал и носил самую модную европейскую одежду. Все это он делал с таким видом, будто всех презирал и считал отсталыми. А школьники в его школе изнасиловали своего красивого одноклассника, избили пожилого учителя Корана, появились случаи неповиновения. Директор и дома плакал, и хотел покончить с собой, но не осмеливался сделать это и ждал, что его убьют другие. С этой целью в присутствии самых религиозных учеников школы он оскорблял Великого Пророка (да простит меня Аллах!). Но его не тронули, решив, что он сошел с ума. Он вышел на улицу и начал говорить, что Аллаха не существует (да простит меня Аллах!), что нужно мечети переделать в дискотеки и что все мы разбогатеем как европейцы, только если станем христианами. Молодые исламисты хотели убить его, но он спрятался. Не найдя выхода своему желанию убить себя и освободиться от чувства безнадежности, он вернулся в тот же небоскреб и в лифте встретился с тем же высоким человеком. Человек ему улыбнулся, дав понять, что знает обо всем, что случилось, и показал обложку книги, которая была у него в руках; оказывается, средство от атеизма заключалось в ней. Директор дрожащими руками потянулся к книге, но высокий человек, перед тем как лифт остановился, вонзил в сердце директору нож для резки бумаги с перламутровой ручкой.