Чтение онлайн

Как объяснить слепому, что такое цвет? Как объяснить, что боль может быть наслаждением, человеку, у которого это в схеме не пропаяно? Никак, но я все равно попыталась.

— Я долго не могла понять, чего Натэниел от меня хочет.

Она посмотрела на меня в ужасе:

— Ты обвиняешь его? Ты возлагаешь вину на жертву?

Разговор пошёл не туда.

— Ты видала когда-нибудь человека, слепого от рождения?

— Чего? — нахмурилась она.

— Такого, который никогда не видел цветов.

— Нет. А какое это имеет отношение к Натэниелу?

— Ты слепая, Джессика. Как мне объяснить тебе, на что похож синий цвет?

— Чего ты лепечешь?

— Как мне тебе объяснить, что на сцене Натэниел получал удовольствие, что он в каком-то смысле силой меня втянул в эту ситуацию?

— Это ты жертва? Перестань, не ты была в цепях.

Я пожала плечами:

— Я как раз и говорю, что на сцене вчера ночью не было жертвы, была лишь группа взрослых, действующих по взаимному согласию.

Она замотала головой:

— Нет. Я понимаю, что я видела.

— Ты понимаешь, что чувствовала бы ты, если бы тебя приковали цепями на сцене и так бы с тобой обращались. И ты принимаешь как истину, что, раз ты бы это чувствовала, то это чувствует и любой другой. А чувства у людей разные.

— Я знаю, я не ребёнок.

— Так и не веди себя, как ребёнок.

Она встала и уставилась на меня, стиснув опущенные руки в кулаки.

— Я не веду себя как ребёнок.

— Да, ты права. Для ребёнка ты слишком много морализируешь.

— Анита, поехали! — позвал меня Зебровски.

Я встала, отряхнула джинсы сзади и крикнула в ответ:

— Иду! — Потом посмотрела на Арнет и попыталась придумать что-нибудь, чтобы сгладить эту ссору. Ничего на ум не лезло. — Натэниел — мой любимый, Джессика. Я никогда бы не сделала ему больно.

— Я видела, как ты делала ему больно, — бросила она мне в лицо, как раньше бросила слово «жиголо».

— Он так не считает.

— Он просто не понимает, — возразила она.

Я улыбнулась, подавляя смех, наполовину весёлый, наполовину нервный.

— Ты его хочешь спасти. Въехать на белом коне и спасти его от такой унизительной жизни.

Она ничего не сказала, только глядела зло.

— Анита, пора! — крикнул Зебровски ещё раз. Он уже стоял у машины.

Я оглянулась на Арнет.

— Когда-то я тоже думала, что Натэниела надо спасать, лечить его душу. Так вот, я не понимала, что она у него не сломлена — или сломлена не больше, чем у нас у всех.

В этом, наверное, было больше правды, чем я задолжала детективу Джессике Арнет. Ну да ладно. Я побежала трусцой к машине Зебровски. Он спросил, как там вышло с Арнет. Я ответила, что могло быть лучше.

— В каком смысле? — спросил он, выводя машину между фургоном телевидения и толпой зевак.

— В том же, в каком «Резня в день святого Валентина» могла бы быть более мирной вечеринкой.

Он покосился на меня:

— Боже мой, Анита, неужто мало, что вы собачитесь с Дольфом, тебе ещё надо и с Арнет поссориться?

— Я ни с кем из них ссоры не начинала. Что я не начинала с Дольфом, ты и сам знаешь.

Мы выбирались мимо ленты и барьеров, которые полицейские перед нами отодвигали. Телевизионщики направили камеру прямо на нас. Только этого не хватало. Я подавила желание показать им средний палец или отколоть какую-нибудь ребяческую выходку в том же роде.

— Насчёт Дольфа я был не прав. Я знаю, что не ты начала.

— Спасибо.

— Арнет — что её грызёт?

— Если она захочет, чтобы ты знал, то расскажет сама.

— А ты не хотела бы сперва изложить свою версию?

— Моим версиям никто никогда не верит, Зебровски. Я — блядская гробовая подстилка. Кто трахается с вампирами, от того всего ожидать можно, правда ведь?

И вот тут я заплакала. Не вслух, но со слезами, настоящими. Отвернувшись, я уставилась в окно. Почему я плачу — я и сама не знала. Дура, наверное.

Мне важно, что Арнет будет обо мне думать? Нет. Мне наплевать, если она подорвёт мою репутацию во всей группе? Нет, вряд ли. Вот это и хреново.

Зебровски либо настолько офонарел, увидев, что я плачу, что дар речи потерял, а может, он отнёсся ко мне как коп к копу. Если коп не хочет, чтобы ты видел, как он плачет, то ты и не видишь. Зебровски вёл машину в сторону Церкви Вечной Жизни, ничего не видя, кроме дороги, а я все это время глядела в окно и плакала.

Парковка была вся занята — то есть действительно вся. Зебровски пришлось поставить машину в зоне, отведённой только для пожарных. За нами ехали Маркони и Смит, и ещё две машины сопровождения с мигалками. Очевидно, Зебровски продумал план, пока я пыталась наладить отношения с Арнет. Значит, командовать на месте убийства остались Абрахамс или Арнет. Скорее Абрахамс — сегодня я бы не оставила Арнет командовать младшей группой детского сада. Ну, впрочем, я несколько предубеждена, признаюсь.

Зебровски поставил двух постовых у дверей и велел им держать освящённые предметы на виду.

— И никого не выпускать без моего разрешения. Вопросы есть?

Вопросов не было. Я напомнила, что тут есть ещё одна дверь, служебный вход, а людей у нас хватает, и Зебровски только кивнул и распорядился:

— Давайте.

Он будто транслировал Дольфа, но у него получалось. Как он говорил, так все и делали.

Маркони покачал головой и сказал вслух, что я думала.

— Настоящий полководец сегодня Зебровски.