Чтение онлайн

В конце прошлого лета Самоварова от скуки решила засолить огурчиков для доктора, по праздникам любившего пропустить рюмочку-другую. Сделала банки три, а уезжая с дачи, про них забыла.

– Это закусь, – проворчала Варвара Сергеевна.

Огурцы, насколько она помнила, получились слишком соленые, да еще и какие-то «ватные». Из вежливости съев парочку, доктор больше не проявлял к ним интереса.

– Объясни, что такое закусь. – Жора, держа в руках банку и рассматривая на ходу ее стенки с густо налипшими на них лавровыми листиками и укропом, с серьезным видом направился к новому ежедневнику, который перед обедом достал из рюкзака и положил на кухонный стол.

– Не записывай. Это лишнее, – усмехнулась Варвара Сергеевна.

Когда-то мать этого мальчика, помимо всего прочего, имела серьезные проблемы с алкоголем, но в тот последний раз, в Новый год, когда Самоварова ее видела уже беременной, она с этим делом, к счастью, завязала.

Жора быстренько переоделся в джинсовые шорты и майку со Спанч Бобом на груди.

Все вещи мальчика, как успела разглядеть Варвара Сергеевна, были новыми и чистыми.

«Интересно, все это для меня, напоказ?! Или же она действительно заботливая и внимательная мать?» – бессильно злясь, не переставала она думать про Регину.

– А что у тебя с обувью? – кивнув на Жорины отличного качества мокасины, спросила Самоварова. – Для здешних мест надо бы купить тебе что-нибудь попроще, – вспомнила она о денежной пачке в сумке.

– Сейчас! – Жора кинулся к разобранному рюкзачку и, открыв внутренний карман, достал оттуда крошечные сланцы. – Мама сказала: на случай, если поедем с тобой на дачу.

«И все-то она предусмотрела! Место, доверенность, расписку, деньги… Даже про дачу доктора откуда-то проунькала! Потому-то этот чертенок не удивился…»

Странно, но Регина невольно начала вызывать даже некоторого рода уважение – чувство, которого она, эта чокнутая, шесть лет назад чуть не поломавшая ей жизнь, видит бог, не заслуживала!

– Не удивлюсь, если ты скоро достанешь из рюкзака таблетку для бессмертия, – вяло пошутила Варвара Сергеевна.

– Бессмертие? – на лице мальчика читалась напряженная работа мысли. – Это когда ты не можешь стать старым, так?

– Не совсем, – понимая, что случайно затронула слишком сложную для обсуждения даже с крутейшим мудрецом тему, Самоварова кивнула в сторону прихожей. – Надевай свои шлепки и пошли в магазин!

Старый дачный поселок «Дубки» – бывшая деревенька, с середины прошлого столетия получившая нынешний статус «садового товарищества», был достаточно большим – от его конца, ближе к которому располагался участок доктора, и до начала – шлагбаума, на который года три назад наконец скинулись жильцы, было не менее восьмисот метров.

Дома здесь были настолько разношерстными, что по их виду можно было бы изучать разницу в материальном положении живущих в стране людей.

Едва живые деревянные развалюхи с покосившимися крышами и съехавшими набок окнами, часто стоявшие в ухоженных, густых садах с огородами, соседствовали с крепенькими каменными домами в два, а то и в три этажа. А пара домов, за высоким зеленым забором, несмотря на стандартные – шесть-восемь соток – участки, были площадью не менее четырехсот-пятисот метров.

Жора, то и дело задевая в сланцах пальчиками или пятками за камешки и сучки, с любопытством глазел на дома.

– Что, никогда не был в таких местах?

– Мы с мамой бывали за городом. В больших красивых домах. Но здесь все не та-ак, – разочарованно растягивал слова мальчик. – Красивых домов почти нет. И статуй нет, и фонтанов.

– Ты, вероятно, бывал в закрытых коттеджных поселках, а это поселок дачный, – с трудом подавляя в себе не проходящую злость к Регине, а следом за ней – обиду на Аньку и теперь уже и на доктора, сухо пояснила Самоварова. – Здесь в основном живут люди простые, не то что там.

Час стоял послеобеденный, ленивый.

Главная, она же единственная, улица поселка была пуста и тиха, только из-за некоторых заборов время от времени раздавался уже по-летнему веселый беззлобный собачий лай. Всякий раз, когда за забором брехала собака, Жора, напрасно силясь скрыть испуг, прижимался к Самоваровой.

Они прошли от дома метров триста, как вдруг увидели, как из леса, находившегося слева от них, вышел какой-то человек.

Сгорбившись и понурив голову, он неторопливо двигался навстречу.

Любому интересно взглянуть на незнакомца в тот момент, когда тот думает, что его никто не видит. Лицо влюбленного, горящего идеей или блаженного всегда будет живо и подвижно в чертах, и, как правило, оно светится тихой улыбкой.

Лицо же злого по натуре или того, которого распирает нерешенная проблема, застынет неприятной маской с заострившимися чертами.

Человек, который шел навстречу Самоваровой и Жоре по параллельной тропинке, разделенной посредине с главной дорогой поселка островками жухлой травы, был настолько погружен в себя, что не желал замечать ничего вокруг.

Седой и давно не стриженный, выше среднего роста, при ходьбе едва, но все же заметно заваливавшийся на левую ногу, он был похож на площадного эмигранта-шансонье, задолжавшего всем, кому только можно.

Одет он был добротно, хотя и небрежно. Выправленная поверх несвежих льняных белых брюк голубая рубашка поло с налипшими на нее хвоей и листвой была помята, словно, подстелив ее под голову, он долго лежал в лесу на земле.

Черты лица, насколько можно было разглядеть на расстоянии, были крупными, правильными и резковатыми, лицо и руки отличала бледность.

Но самое удивительное заключалось в том, что этот немолодой человек (а на вид ему было не меньше шестидесяти) был совершенно бос.