Чтение онлайн

Она завоевала его просто, слишком просто. Если бы он знал, как любит Дени борьбу, то, возможно, и посопротивлялся бы подольше, но он был заворожен ею – а Дени наслаждалась своей победой. Особенно когда узнала, что в его жизни была когда-то лишь одна особая женщина – а с тех пор никого.

А потом Дени сделала нечто, что удивило ее. Она осталась с ним даже после того, как он отказался играть с ней в ее игры, которые давали ей удовлетворение. Было ли это оттого, что он казался надежной гаванью, человеком, которому можно доверять? Или оттого, что она угадала в нем нечто, что могло спасти ее? Или она просто нуждалась в друге в том мире, который, казалось, сделан из поклонников или врагов? Она старалась, чтобы их роман проходил обычно, так, как она видела в кино, на улицах городов теплыми летними ночами. Но тайная часть ее самой не позволяла этого.

Она поддерживала огонь в этом обычном романе – отделив его в особую часть своей жизни. Но часто ускользала от своего любовника, переодевалась, меняла косметику, прятала свои заметные рыжие волосы и шла в самые грязные бары города в поисках тех мужчин, которые могли бы удовлетворить ее потребности.

Как-то вечером она подцепила моряка с Панамского грузовика и уговорила его провести ее на свое судно. Он старался спрятать ее в своей каюте, но Дени хотелось чего-то еще. Они спустились в трюм, где он привязал ее, нагую и распростертую, к жесткому, грязному мату и стал бить по половым органам веревкой с узлами, пока она не заскулила от боли. Тогда он позвал тех из своих напарников, которые оставались на судне, и они все встали в очередь, используя ее более жестоко, чем обращались бы с портовой проституткой. А когда закончили, то облегчились на ее тело и выбросили ее на пирс как грязную тряпку.

Ей пришлось не показываться своему любовнику, пока не зажили самые сильные ушибы. И все-таки он заметил. Она сказала ему, что на нее набросилась банда наркоманов, когда она шла домой, и увидела после этого, как на его лице появилось выражение вины за то, что он не смог защитить ее.

В бесплодной попытке как-то покрывать свои участившиеся вылазки и побеги, Дени обижала его жестоко, надеясь, что спровоцирует на вспышку гнева, что он ударит ее, и это привяжет ее к нему, как не могли привязать все его слова любви и нежность. Однако гнев и разочарование только оттолкнули его, вызвав в ней желание постараться завоевать его снова.

Как-то раз, исчезнув на несколько недель, не сказав ни слова, она уже думала", что почти потеряла его. И тогда узнала, что ее тело выдало ее опять – только по-другому: она была беременна. Она и понятия не имела, кто отец, – это мог быть и ее любовник… либо го из тех безликих фигур, удовлетворявших ее извращенность. Но кто бы ни бросил семя в ее тело, мысль о ребенке наполняла Дени отвращением, протестом… и холодным, безымянным страхом.

Она сказала любовнику, что это его ребенок, увидела, как его лицо озарилось нежностью. Он предложил сразу. Разумеется, то, что всегда делали белые рыцари, – сделать честную женщину из девушки, которую они трахнули. Не как Джек Викерс, который хвастался, что наплодил столько ублюдков, что можно собрать армию.

Она избавилась от этого существа, как она называла его, в укромной клинике вдалеке от дома. Она не захотела, чтобы ей делали это с анестезией, и кусала губы до крови, пока они выскребали плод из нее.

– Убирайте все, – кричала она. – Все это испорченное. Возьмите его и выбросьте…

Полагая, что она обезумела от боли, доктор стал утешать Дени, объясняя ласковым голосом, что можно предохраняться против беременности, особенно для такой красивой девушки, которая, несомненно, захочет когда-нибудь завести семью.

Любовнику она сказала, что упала, когда была одна, и что рядом не оказалось никого, кто бы ей помог, а потом уж было поздно. Он поверил всей этой истории.

Как плохо, думала она. Если бы они оба были мужчинами, они могли бы прекрасно дружить. Черт возьми, они могли бы делать вместе множество вещей – пить, рыбачить, охотиться, ездить верхом. Как плохо. А сейчас он хотел от нее то, чего никак не хотела для себя она.

И все-таки была в ней какая-то крошечная частица, тонкий голосок, к которому она прислушивалась редко и едва ли нуждалась в нем, но голосок упорно твердил: он спасет тебя, если ты позволишь ему это.

А в это время другой голос издевался: спасет тебя от чего? Дени Викерс не боится ничего. Дени Викерс знает, как все дожимать до упора.

Она продолжала в это верить; довольствоваться меньшим означало предать память Джека Викерса, а она никогда не сделает этого.

В дни, последовавшие после первого приезда Дени в Оазис, Стиви притягивало к ней, и не только из-за того, что, когда Дени бывала в ударе, она искрилась юмором, энергией и умом, но и из-за того, что без специального внимания и усилий Стиви явно не удалось бы пробиться сквозь хорошо выстроенную оборонительную систему Дени, чтобы помочь ей восстановить уверенность в себе и чувство собственного достоинства. Во время одного из занятий группы Дени рассказала историю, которая несколько прояснила для Стиви проблему с ее заболеванием. Черный Джек (имя, которым она почти всегда называла отца) взял ее с собой в Непал. Мы поднялись не на самый высокий пик, сказала с улыбкой Дени, не на Эверест или К-2,– но ведь ей тогда было только пятнадцать лет, и это было ее первое восхождение. И без этого задача, которую Черный Джек выбрал для нее, была изрядно тяжелой. Непрестанно ее мучил ужасный страх, что она сорвется в пропасть, однако, прикрепленная веревкой к отцу и двум проводникам-шерпам, она проделала весь путь до вершины.

И тут Стиви поняла, что точно так же Дени шла и по жизни: она поднималась на вершины, и при этом ей был страшен каждый ее шаг, ведь она сознавала, что если поскользнется, то полетит вниз до самого дна.

При всей несхожести глубина беды Дени вызвала в Стиви воспоминания о несчастьях ее собственной юности. Тем не менее, при всем желании Стиви помочь, ей это пока не удавалось, потому что Дени оказалась невероятно упорной. И дело было даже не просто в сильной защитной реакции – всю жизнь она сооружала вокруг себя железную скорлупу. В отличие от остальных «путниц», которых приходилось освобождать, отсекать от каких-либо воздействий, находящихся вне их, чтобы спасти, Дени пришлось бы отделять от существенной доли внутреннего ядра ее личности, а эта ее часть была твердо настроена не обнаруживать свою слабость и даже жаждала испытывать страдания, чтобы проходить через них с улыбкой. Пристрастие Дени направлялось не на какое-нибудь средство, вызывающее боль, а на саму боль.

И чем больше Стиви пыталась вовлечь Дени в участие во всяческих будничных делах Оазиса, тем больше упиралась Дени – и радовалась неодобрительной реакции Стиви. Казалось, она просто жаждала довести Стиви до бешенства, получить от нее выговор на глазах у остальных путниц. Стиви хоть и понимала, к чему стремится Дени, все же с трудом преодолевала свои собственные человеческие эмоции. Дени выбивала всех из колеи, весь Оазис лихорадило из-за нее, и Стиви обнаруживала, что ей все трудней и трудней становится оправдывать ее.

Порой, когда она удивлялась, почему Дени приехала за помощью и так упорствует, не желая принимать ее, разочарование Стиви окрашивалось подозрениями. Дени была репортер, в конце концов, корреспондентом, ездившим даже на линию боевых действий за материалами. А если сюда она приехала не искать помощи, а чтобы написать публичные разоблачения об Оазисе? Да и вообще, пусть даже ее первоначальной целью и было лечение, если она отказалась от него, то едва ли у нее возникнут сомнения, коль скоро она для собственного утешения решит сделать репортаж.