Чтение онлайн

Сейчас Люк не дал ей времени на восхищение — он распахнул дверь, втащил Амелию в спальню, остановился, только чтобы удостовериться, что в комнате нет горничных, захлопнул дверь — и она оказалась в его объятиях.

Ее целовали — нет, насиловали.

Первый же жаркий натиск сразу оборвал все нити, связывающие ее с реальностью. Она едва могла дышать в его стальных объятиях и не противилась его голодным, жадным поцелуям; она отдала ему губы, сдалась целиком и полностью.

Он прижал ее к двери так, что она была не в силах шевельнуться; он же отстранился ровно настолько, насколько было необходимо, чтобы сорвать с себя фрак и отшвырнуть его в сторону. Она набросилась на его рубашку, отрывая в спешке пуговицы, так ей хотелось ощутить его кожу. Его пальцы рвали на ней шнуровку.

Рубашка была расстегнута; Амелия впилась пальцами в темные завитки у него на груди; она наслаждалась руками, в то время как он наслаждался ртом.

Он разорвал на ней платье и сорочку, чтобы обнажить груди; ей было все равно — все, кроме ее ожидания и удовлетворения этого ожидания. Он прижался губами к ее груди и она вскрикнула.

Это был не нежный ласкающий любовник, нет — это были распаленная властная страсть и рвущееся вперед вожделение.

Вожделение, которое заставляло и ее запустить пальцы ему в волосы, яростно прижать его к себе.

Холодный воздух коснулся ее лодыжек, а потом бедер — это он задрал на ней юбку. На мгновение Амелии показалось, что он возьмет ее здесь, прямо у двери, но он поднял ее на руки и понес на кровать. Положил и яростно сорвал остатки платья. Теперь она была совершенно нагая. Когда она вся оказалась открытой его черному как ночь взгляду, пылающему от страсти, он раскидал гору подушек, уложил ее среди них, как ему хотелось, — ждущую, готовую жертву.

У нее не было воли, чтобы шевельнуться, не было сил, чтобы поднять руку. Он подошел к кровати, постоял, окидывая взглядом ее тело, словно составлял каталог во всех подробностях, а сам в это время снял с себя рубашку и взялся за ремень.

Его лицо было тяжелым, знакомым и при этом нет. Они были любовниками раньше, но такого у них еще не было — она никогда не могла полностью вкусить желания, никогда не могла ощутить мерцающую ауру вокруг него, вокруг себя. Что-то уплотнилось, что-то большое — какая-то сеть из физической и призрачной потребности, которая одновременно пугала и была желанной.

Он одним движением освободился от оставшейся на нем одежды. И встал перед ней, обнаженный и возбужденный.

— Раздвинь ноги.

Она повиновалась, и он вошел в нее, не отрывая от нее взгляда, вошел одним сильным движением, отчего она выгнулась, задохнулась, впилась пальцами в его плечи, впилась ногтями ему в кожу, откинула голову на подушки. Недаром он разложил подушки определенным образом — они окружали ее так, чтобы она могла выдержать его страсть, силу и неистовство, с которыми он брал ее.

С которыми он любил ее.

Эта мысль озарила ее, как ослепительная вспышка, когда она посмотрела ему в лицо, пустое от страсти, с закрытыми глазами. Бешеная энергия распространялась по ее телу, по ее жилам, до самой сердцевины. И вот она сама загорелась и вспыхнула. Взорвалась. И утратила всякое ощущение в бездумности жара и удивления. Она вжималась в него, распахнув все чувства, вся отдавшись ему. Ласкала его, предлагала ему всю себя. И он брал — снова, и снова, и снова…

За окнами раздался удар грома — началась гроза; внутри, в комнате, бешено вращался вихрь энергии.

За окнами ветер гнул деревья, молнии освещали небо.

Внутри, в комнате, ритм их слияния все ускорялся и ускорялся.

Энергия пронизала их, живая, со множеством ощущений, мерцающих чувств, сверкающих красок страсти и желания. Она росла, пока не стала почти осязаемой — раскаленным блаженством. Усиливаясь, длясь, она сжималась вокруг них.

А потом взорвалась.

И они улетели. Высоко на гребне ощущения, которое сотрясло их чувства. Высоко, туда, где чувства сотворили море, а ощущения — сушу. Где чувства были ветром, а горные пики вырастали из восторга. И солнце было истинно великолепно, шар, исполненный такой силы, что она расплавила их сердца.

И теперь они бились как одно.

Когда было так, как сейчас?

Никогда.

Почему это произошло теперь? Почему с ней?

Вопрос, на который нет ответа.

Люк лежал на спине среди подушек, Амелия свернулась рядом с ним, положив голову ему на плечо и маленькую руку на его грудь. На его сердце.

После грозы настала теплая ночь; Люк не стал укрывать их остывающие тела. Прятать их наготу.

Перебирая пальцами ее волосы, он посмотрел на нее, на ее голые ноги, сплетенные с его ногами, на алебастровый изгиб ее бедра, на котором властно лежала его рука.

Это казалось очень странным — что это была она, женщина, которую он знал младенцем, ребенком, девушкой. Женщина, которую, как ему казалось, он знал очень хорошо, — и при этом женщина, которая сегодня ночью пережила с ним взлет, выдержала все проявления его бешеной страсти, приняла его целиком, предавалась вместе с ним возбужденному приливу желания… нет, он не знал ее.

Она совсем другая — стихийная тайна, укрытая завесой, знакомая и вместе с тем неведомая.

Сегодня ночью не было ласковых поцелуев, нежных ласк, только та бешеная сила, которая двигала им — и ею. Что ей это понравилось — нет, что она страстно хотела этого, — что она с радостью встретила это и так охотно отдала всю себя во власть этой силе, так что эта сила унесла их обоих… вот что было удивительно!

Из-за окна слышался легкий шум дождя; гроза миновала.

А сила, которая текла между ними и соединила с такой катастрофической мощью, пребывала здесь, хотя и дремала. Притихшая, но живая. Она дышала вместе с ним, текла по его жилам, владела им.

И будет так, пока он жив.

Знает ли она? Понимает ли?

Вот еще вопросы, на которые нет ответа.

Если да, то он узнает об этом утром, когда она проснется и попытается взять власть в свои руки. Попробует подчинить силу, которая теперь навсегда принадлежит ей.

Откинув голову на подушки, он прислушивался к шуму дождя.

Подчиниться?

Мужчины всегда уверены, что это женщины подчиняются им.

Но и мужчины тоже подвластны.

Подвластны этой безымянной силе.

За много миль к югу от Калвертон-Чейза грозовой ветер клонил верхушки старых деревьев, окружающих Плейс. Эти стволы были так стары, так укоренились в земле, что под любым вихрем почти не гнулись. Зато ветер гнал обрывки туч под луной и раскачивал самые верхние ветви, отчего по земле бешено метались тени.