Чтение онлайн

— Может, для первого разу…

— Будет, будет, Семен Лукьянович! Привыкли вы больно, что царь у вас отходчив да многомилостив. Не бывать такому более, что мне ни советуй.

22 марта (1665), на день памяти Исаакия Далматского, в 12-м часу ночи, царь Алексей Михайлович ходил по монастырям и тюрьмам. В Стрелецком карауле на Красном крыльце стояло при том 105 человек, у Красных ворот со стороны Боровицких — 105 стрельцов, по двору у Постельного крыльца, у Сретенских ворот, у Курятных ворот и в прочих местах — 83, в Кремле по воротам — 72 стрельца.

5 апреля (1665), на день памяти мучеников Агафопода диакона, Феодула чтеца и иже с ними, царь Алексей Михайлович ходил по монастырям и тюрьмам. На карауле по Кремлю у ворот стояли: у Троицких — девятеро стрельцов, у Кутафьи — четверо, у Боровицких ворот десятеро, у Боровицкого моста — пятеро, у Тайницких — восьмеро, там же в Застенке у ружья двое.

— Царевна-сестрица, Аринушка, не занемогла ли, не приведи, не дай, Господи?

— А ты, Татьянушка! Дорогой гостье завсегда рада. Садись, садись, родимая. Сейчас велю заедок подать.

— За угощенье спасибо, а только вроде не в себе ты, сестрица. Я в палату вошла, ты и не шелохнулась.

— Задумалась. Вон, гляди, весна на дворе. Птиц по утрам в сад видимо-невидимо налетает. Такой щебет порой поднимут, хоть святых вон выноси. Палаша им зернышек выносит. А то днями все одна да одна…

— А крестница твоя, царевна Марфинька?

— Крестнице моей государь-братец учителей сыскал. Когда теперь ко мне заглянет. Что я ей новенького поведать могу? Сплетни одни дворцовые, так она до них не охотница. Что ей ни говорят, только отмахивается. Потому и с государыней-матушкой никогда не сидела. Софьюшку так же приучает.

— За советом я к тебе, царевна-сестрица.

— Знаю, знаю за каким, да какая от меня помощь.

— Аринушка, матушка, ну что же это с преосвященным будет? Ведь и так первым к государю-братцу на поклон приехал, в собор вошел. Каково это ему было, пастырю верховному? А ведь смирился, мира искал. И вот…

— Не казнись, не казнись, Татьянушка. Какой и от тебя ему прок? Зачерствело сердце у государя-братца — давно примечаю. Да и то сказать, не так бы святейшему приезжать следовало.

— Как не так? Чего ж еще потребно было?

— По прежним временам ничего, а по нынешним ему бы государя письмом каким упредить, а уж коли ехать самовольно, облачиться иначе — посмирнее. Он ведь, сказывали мне, ровно сам государь, облачился.

— Что же он против чину своего надел?

— Против чину, может, и ничего, а против государя — иное дело. Сама посуди, государь-братец в гневе великом, а на нем ряска по алой земле травы черные, шуба горностайная, лазоревой камкой покрытая, сапожки красные, шляпа пуховая серая, в руках яблочко серебряное. Каково это?

— Погоди, погоди, Аринушка, шляпу ту владыка из-за моря из Голландской земли выписывал. Государь-братец сам ее нахваливал. А яблочко — так оно с горячей водою, чтобы руки в храме не мерзли. Где ж тут грех?

— Тот грех, что будто сам великий государь с державою вошел. Оттого, поди, и Иона Ростовский место ему патриаршье освобождать кинулся.

— Все-то ты, сестрица, разъяснила, одного не сказала — как владыке помочь. Неужто патриархов вселенских дожидаться, чтобы государю-братцу все разъяснили? Сердце ведь не выдержит!

— Одно тебе скажу, царевна-сестрица, на патриархов надежд не возлагай. Сколько могли, они уже сделали, а коли приедут да в гневе государевом убедятся, отступятся, как Бог свят, отступятся от владыки. Так уж при дворе ведется.

— Выходит, одна надежда. Государыня-царица на сносях, со дня на день родит. Коли пожалует Господь Бог государю царевича, на радостях о милости попросить.

— Вишь сколько загадала! Только то вспомни, что даже если сынок у братца родится, четвертый по счету будет, а уж коли царевна, так и вовсе задумки свои оставь — ничего не выйдет.

21 апреля (1665), на день памяти мучеников Исаакия, Аполлоса, Кондрата и святого Максимиана, патриарха Константинопольского, у царя Алексея Михайловича родился царевич Симеон Алексеевич.

— Вот порадовала, царица, так порадовала. За сыночка спасибо тебе превеликое. Ишь, какой веселый да ладный. Теперь говори, чем дорогую родильницу потешить. Все проси, ни в чем отказу не будет.

— Государь-батюшка, может, простил бы ты владыку. Знаю, знаю, виновен он перед тобой. А ты бы не судил его, может, с миром бы отпустил, государь…

— Вот оно что! Не в свои дела, царица, мешаешься, да и не твоя это просьба. Не иначе царевна Татьяна Михайловна в уши надула. Не так разве?

— Государь-батюшка!

— И всем-то ты, Марья Ильична, угодить хочешь, всех облагодетельствовать, лишь бы тихо всюду было.

— Что ж в том плохого, государь-батюшка? Злобиться грех, великий грех — это каждый поп скажет.

— Скажет, да не сделает. Нет, царица, как сказал, так и будет. Если что для себя самой надумаешь, проси, а с чужими речами ко мне не обращайся, если с гневом моим спознаться не хочешь.

— Да я, Господи!..

— Ладно, ладно, не пугайся, моя смиренница да молитвенница. О владыке подумала, а о том, что и государь наместник Божий на земле, о том запамятовала. Татьяне Михайловне так и передай: не будет Никону прощения. Не будет!

Заторопился государь уходить. На царицу не оглянулся. Скорее бы к себе — от голоса плаксивого, глаз покорных.

— Гневен ты, великий государь.

— Так и есть, Семен Лукьянович, никак с Никоном развязаться не могу. Тут опять царица за него просить принялась.