«Сокол-1»
Шрифт:
— Скажите, товарищ батальонный комиссар, — обратился Степаненко — самый юный из нас, — у вас, наверное, весь полк сражается, как вы? — и в глазах у него вспыхнул огонь неподдельного восхищения обладателем двух орденов Красного Знамени.
— У нас, дорогой, все сражаются, как наш командно — Лев Львович Шестаков. В нашем гвардейском истребительном полку двенадцать Героев Советского Союза… Ну, да ладно, ребята, дело к вечеру, а мне еще надо в свой полк добираться.
— Не беспокойтесь, мы честь по чести доставим вас к месту машиной, — сказал Морозов.
— Только вместе с самолетом, — твердо ответил Верховец.
— Но его же не поднять, ремонт нужен.
— Хвостом — в кузов, я — в кабине и — домой!
— Ну, а если бы истребитель сгорел. Как бы вы тогда предстали перед Шестаковым? — спросил озадаченный Лещенко.
— Это смотря при каких обстоятельствах. Возможно бы, и похвалил, — неопределенно ответил Верховец.
«Что же это за человек такой, Лев Шестаков?» — спросил я тогда сам себя. Наверное, подобный же вопрос задали себе и мои товарищи — Амет-хан Султан, Борисов, Степаненко, которым, как и мне, наверняка этот командир показался необыкновенным, загадочным. Но как бы мы были удивлены тогда, узнай о том, что в скором времени получим назначение не куда-нибудь, а именно в полк, которым командует сам Лев Львович Шестаков!
Наконец необычный транспорт готов в путь. Николай Андреевич, как уважительно звали по имени-отчеству теперь мы Верховца, распрощался со всеми, пожав каждому руку, вскочил на ступеньку грузовика, снял шлемофон, взмахнул им, громко крикнул:
— Спасибо за все! До встреч в небе!
И уехал, увозя свой самолет, оставляя нам добрую память о себе, о своем командире.
Лев Шестаков — доброволец Свободы, герой обороны Одессы… Как много этим сказано для нас, только чуть-чуть понюхавших первого пороха, только расправлявших еще свои боевые крылья!
Нам очень хотелось еще тогда узнать все подробности испанской и одесской жизни Шестакова. Но только тридцать лет спустя, с большим трудом, крупица за крупицей, удалось собрать факты, которых тогда так недоставало. И сейчас, прежде чем повести речь о том, как свела меня судьба с Шестаковым, я хочу рассказать, что было в его жизни до нашей встречи.
ДОБРОВОЛЕЦ СВОБОДЫ
Удивительной бывает иной раз взаимосвязь событий, происходящих на разных концах света, и судеб людей, которые, казалось бы, не могут иметь друг к другу абсолютно никакого отношения.
18 июля 1936 года Лев Шестаков, пилот 2-й истребительной авиационной эскадрильи, дислоцировавшейся под Киевом, успешно сдал в воздухе экзамен по боевому применению популярного в те времена бочкообразного, но юркого, маневренного, неплохо вооруженного И-15.
Командир тепло поздравил молодого летчика, пожелал успехов в повышении боевого мастерства, а потом посуровел лицом, добавил с тревогой:
— Пока ты был в небе, кое-что произошло… Иди отдохни, радио послушай, сам все узнаешь.
Последним словам командира Лев не придал особого значения. Он полностью был подвластен радостному чувству. Еще бы: экзамен успешно сдан, цель достигнута, теперь он, Лев Шестаков, настоящий летчик-истребитель!
В таком возбужденном состоянии, напевая какую-то бодрую мелодию — голос у него был всем на зависть — зашел в общежитие. Людей в нем не было, помещение чисто прибрано, отдавало прохладой от свежевымытого деревянного пола.
На тумбочке у своей кровати увидел белый конверт. Вскрыл его и извлек густо исписанный листок бумаги, а в нем — фотография: Лева снят с друзьями детства Тимофеем Студенниковым и Михаилом Ничиком. Сам он — в летной форме, ребята — в тужурках с петлицами и эмблемами студентов Института инженеров дорожного транспорта. Все молоденькие, задорные, улыбающиеся…
Друзья юности: Тимофей Студенников, Лев Шестаков, Михаил Ничик. 1936 г.
«Молодец, Тиша! Прислал фото», — подумал Шестаков, вспомнив свою недавнюю поездку в Днепропетровск, в гости к друзьям, с которыми вместе учился в институте. Сейчас и он заканчивал бы с ними четвертый курс, если бы не агитатор из 2-й Ворошиловградской школы пилотов. Приехал, горячо выступил и… увез с собой Льва. Парень и без того бредил авиацией. Вот только не знал, как к ней подступиться. Казалось, что людей туда берут особенных. Однако после комиссии оказалось, что Лева и есть тот самый «особенный», что так нужны Красному воздушному флоту. К тому же шесть классов школы и фабзавуч которые кончал вместе с Тишей и Мишей в поселке Авдеевка у самого Донецка — достаточное образование для обучения на летчика.
«Надо же, такой везучий сегодня день! — подумал Шестаков. — Экзамен сдал, письмо от друзей получил. Ну, почитаем, что пишет Тимоха». И он с головой окунулся в институтские новости. Все ему, любознательному, было интересно: и кого избрали секретарем комсомольской организации курса, и кто победил на конкурсе художественной самодеятельности, и чья команда выиграла в волейбол… Всем этим он, деятельный, энергичный, жил в школе, ФЗУ, институте, ничто не делалось без его живого участия. И сейчас, читая письмо, Лев как бы приобщался к той прежней, по-своему захватывающей и романтичной жизни. Когда прочитал, что бильярд, энтузиастом которого он был, заглох — огорчился. Расстроило его и то, что распалась команда пловцов — некого выставить на городские соревнования. Приписочка в конце уже больно кольнула в сердце: сокурсница Ирина передавала привет, просила узнать, почему он перестал ей писать?
Что ж, и на это причина была. Недавно он познакомился с юной киевлянкой Олимпиадой Соболевой. Несмотря на свои неполные шестнадцать лет, она уже работала на хлебозаводе, знала цену трудовой копейке. Милая, душевная, она привлекала к себе какой-то особенной светившейся в глазах лаской. То обстоятельство, что Лев — пятый в семье, сам с детства сполна хлебнул невзгод, еще больше сблизило молодых людей. И теперь Ирина, с ее подчеркнутой изысканностью манер и безапелляционностью суждений, из сердца переместилась в область воспоминаний.