Чтение онлайн

– Я сделаю все, что от меня зависит, господин Уиллоби, но обещать ничего не могу: роды очень тяжелые. Возможно, Господь пожелает забрать их обоих.

Роберт сузил глаза до щелок:

– Если моя жена умрет, госпожа повитуха, клянусь всем, что свято на земле, ты больше никогда не сможешь пользовать – ни здесь, ни в любом другом городе.

Повитуха смело посмотрела ему в лицо, хотя сама дрожала всем телом.

– Я постараюсь спасти вашу жену, потому что это мой долг, а не из страха перед вашими угрозами, высказанными в состоянии нервного возбуждения, – с достоинством ответила она и тут же ретировалась в комнату роженицы, юркнула туда, словно кролик в свой садок, чудом избегнувший хищной пасти горностая.

Роберт выругался. Беспомощность и зависимость были ему ненавистны. Он всегда, всю свою жизнь, добивался того, что хотел. Его упорство и настойчивость неизменно вознаграждались, даже если на первых порах предмет его устремлений оставался вне досягаемости. Он обладал богатством и влиянием, владел домами в лучших кварталах Ноттингема и Линкольна, имел молодую энергичную жену, которая утроила его состояние… и затем погубила, изменив ему с молодым мужчиной. Теперь она и вовсе грозит оставить его ни с чем, а он беспомощен, как соломинка на ветру. Собственное бессилие приводило его в ярость. Устроить чью-то смерть проще простого: отсыпал серебра – и готово. А вот жизнь за деньги не купишь.

Чудовищная, варварская боль не прекращалась ни на мгновение. И даже когда Мириэл потеряла терпение и уже была не в силах сопротивляться, эта боль продолжала терзать ее, словно терьер, мертвой хваткой вцепившийся в крысу. Повитуха с помощницей подбадривали ее, заставляли пить какое-то зелье, растирали ей живот душистыми маслами, распустили ее волосы – коса якобы привязывала ребенка к чреву. Все тщетно. В какой-то момент Мириэл поняла, что умирает, и, как ни странно, обрадовалась, желая, Чтобы смерть наступила как можно скорее.

Потом ей показалось, что она и впрямь умерла, ибо она вдруг высвободилась из телесной оболочки и, словно пушинка, вознеслась вверх. Боль исчезла. С высоты она смотрела на собственное тело. Оно лежало на кровати, над ним склонились повитухи. Женщины тихо переговаривались между собой. Она услышала, как одна из них сказала, что Бог сжалился над ней. И хотя боли она больше не чувствовала, крови было много. Потом она увидела ребенка, вернее, то, что осталось от него. К горлу подступил крик, но голоса не было. Она попыталась унестись прочь, но стала не удаляться, а, напротив, все ближе и ближе подплывала к своему телу. Ее обволокла темнота, и все существо вновь внезапно захлестнула огромная красная лавина боли. Чьи-то руки прижали ее к кровати, в зубы уперся край чаши.

– Все хорошо, милая, теперь все кончено, – успокаивал ее чей-то ласковый голос. – Выпей, сразу легче станет.

Саднящее горло обожгла горькая жидкость. Мириэл поперхнулась и сделала глотательное движение.

– Мой ребенок, – едва выговорила она.

– Шш, теперь поспи. – Добрая рука по-матерински поглаживала ее лоб.

Она хотела сбросить ладонь женщины, но сил не было. Все члены словно налились свинцом, малейшее движение – и пах обжигало огнем.

– Он умер, да? – Глупый вопрос, ибо ответ на него она знала еще до того, как заметила искру сострадания в глазах повитухи.

– Не думай об этом, милая, просто отдыхай. Ты измучена, – тихо сказала повитуха.

Как же не думать? Или они считают ее сумасшедшей, полагают, она не понимает, что они раздавили череп младенцу, дабы он протиснулся из ее чрева по суженному родовому каналу? Николас утонул, его дитя… их дитя погибло.

– Лучше бы вы позволили умереть мне, а не невинному младенцу, – прошептала она.

– Мы не имели права, госпожа. Так решил ваш муж.

– Его следовало спрашивать в последнюю очередь, – задыхаясь, выговорила Мириэл.

Повитуха продолжала убирать с ее лба мокрые рыжевато-каштановые пряди.

– Он очень тебя любит, госпожа. – Ее увещевающий тон лишь усугубил в Мириэл чувство опустошенности.

– Он любит себя, – сказала она и отвернулась к стене.

Ставни на верхнем этаже в доме Мартина Вудкока были распахнуты, впуская в комнату свет солнечного утра и шум причала. Магдалена, красная, с искаженными от потуг чертами, издала громкий стон и, тяжело отдуваясь, обмякла на кровати.

– Сын, чудесный крошечный мальчик, – с улыбкой провозгласила повитуха, принимая меж раздвинутых ног Магдалены кричащий окровавленный комочек.

Новоявленная мать, словно безумная, протянула к ребенку руки и, мокрого, скользкого, прижала его к себе, воя вместе с ним от боли и радости.

– Я хочу, чтобы Ник увидел его! – всхлипывала она. – Он мне нужен.

– Тише, все хорошо, я знаю, знаю. – Элисон Вудкок отерла лицо Магдалены холодным полотенцем.

– Нет, не знаешь! – Магдалена оттолкнула ее. – Ведь у тебя есть муж и отец твоих детей!

Кусая губы, госпожа Вудкок отступила и обменялась взглядом с повитухой.

– Вот, заверни его, а то простудится. – Женщина подала Магдалене льняной лоскут и одеяло, чтобы та за заботами о малыше отвлеклась от мучительных переживаний.

Магдалена с благодарностью взяла вещи. Счищая с ребенка слизь, она рассматривала его изящные правильные черты. Ладошки – руки Николаса в миниатюре, крошечный носик в один прекрасный день станет мужской копией ее собственного, нежные веки обрамляют ресницы цвета темной бронзы. Ее сердце разрывалось от нестерпимой муки. Николас никогда не увидит сына, а их дитя никогда не будет знать отца и составит представление о нем только по чужим рассказам.

О гибели «Императрицы» ей сообщил Стивен Трейб, но он мог бы ничего и не говорить. Едва увидев его неделю назад на пороге своего дома, она сразу поняла, что с Николасом случилась беда. Ее первым порывом было захлопнуть дверь перед его носом и отгородиться от его вестей. Не знать их, и тогда они не станут правдой. Но Трейб колотил в дверь рукояткой меча, громогласно возвещая о своем приходе на всю улицу, и ей пришлось впустить его и позволить ему разрушить ее мир.

– Ник – опытный моряк, он ни за что не допустил бы пожара на корабле, – возразила она.