Чтение онлайн

— Сара Пратт или Бесси Лондон, или всякая другая, — продолжал он, — если допустить, что мужского ухода недостаточно.

— Я никогда не буду помехой покою миссис Ли, — изменившимся голосом сказал Гуинетт.

— Я никогда не сомневался в этом, — ответил отец д’Экзиль.

— Ну, что же, кажется, все затруднения теперь устранены?

Наступило молчание, во время которого иезуит считал, что он выиграл дело.

Тогда послышался отчетливый и дрожащий голос Аннабель, которая говорила:

— Я не уеду из этого дома, пока совершенно не восстановится здоровье мистера Гуинетта.

— Значит, вы будете жить здесь столько времени, сколько ему захочется, — хладнокровно констатировал отец Филипп.

— Господин аббат, — кротко произнес Гуинетт, — вы как будто переступили через все границы.

— Вы на самом деле переступили их, — сказала Аннабель Ли.

Преподобный, очевидно, понял, что наступил момент, когда ему надо сделать решительный ход.

— Вы, конечно, поймете, сударыня, что мое присутствие под вашим кровом отныне несовместимо с присутствием этого господина.

— Я сам того же мнения, — сказал отец д’Экзиль, в эту минуту не сомневавшийся в успехе.

— Миссис Ли должна высказаться, — сказал Гуинетт, знавший, что у него на руках имеются козыри, о которых не знал его противник.

Аннабель, не отвечая, поникла головой.

Отец д’Экзиль побледнел.

— Вы не слышали? — сурово спросил он ее.

Она взглянула на него умоляющими глазами, глазами загнанного животного. Но упорно молчала.

— А! — сказал он, — хорошо, этого достаточно, я понял.

Он повторил:

— Я понял.

Аббат встал.

— Через несколько часов, сударыня, ваше молчаливое желание будет исполнено. Вы будете избавлены от моего присутствия.

И вышел.

С Гуинеттом, когда он остался наедине с молодой женщиной, сделалось дурно. Он покачнулся и едва не упал.

Она бросилась к нему, схватила в свои объятья и помогла ему сесть.

— Какая ужасная сцена, — вся дрожа, говорила она. — Ах, вы не сердитесь на меня, скажите, вы не сердитесь на меня.

— Ангел дорогой, ангел Божий, на вас сердиться!

И он возвел глаза к небу.

Когда больной, лежа в постели, Игнатий велел позвать к себе Франциска-Ксаверия и сказал ему, что он назначил его для проповедования Евангелия в лазоревых городах, восточных жемчужинах Мелинде, Тютикорине и Мелиапоре, иезуит вернулся в свою комнату с душой, исполненной радостью. Он стал приготовляться в дорогу... Мелиапор, Тютикорин, Мелинда, Гоа Альбукерка! Какой-нибудь Клод, какой-нибудь Гуинетт показался бы среди отливающих всеми красками улиц этих таинственных городов человеком в сюртуке и в очках в толпе прекрасных обнаженных баядерок. Но святой Франциск будет там так же на месте, как всюду, так же, как на месте отец д’Экзиль у теплой постели Аннабель Ли.

Совершенно как святой Франциск в своей римской комнате, стал приводить отец Филипп в порядок багаж у себя в комнате. Прежде всего он занялся серым чемоданом, в котором находился разборный алтарь; затем своими личными вещами, жалким бельем, много раз заштопанным; со стены снял он образ Святого Кристофа, патрона путешествующих. Он вложил его между страницами старого экземпляра Духовных Бесед. Долго колебался он в раздумье над дюжиной тонких носовых платков, подарком Аннабель Ли. Он начал с того, что исключил их из своего имущества и выложил на стол.

«Нет, — сказал он, — это неуместное самолюбие».

Он взял шесть платков и поместил их между своими рубашками.

Затем сел за письмо к отцу Риву, в котором извещал его о своем отъезде.

Уже с минуту за дверью слышался легкий шум, звуки подавленных рыданий.

Отец д’Экзиль подошел к двери и открыл ее.

Там были негры.

Роза, стоя на коленях, уткнувшись в огромный красный платок, плакала, Кориолан стоял неподвижно, нагнув голову. Из глаз его капали слезы и образовали маленькие пятнышки на хорошо навощенном полу.

— Войдите, — сказал отец д’Экзиль.

Он запер дверь.

— В чем дело?

Они не отвечали и еще сильнее, неудержимее заплакали.

— Ваша госпожа говорила с вами?

Они не в состоянии были вымолвить ни слова и знаками показали, что нет.

— Значит, вы подслушивали у дверей? — сурово спросил отец Филипп.

— Да, — ответила Роза, внезапно отрывая платок и показывая свое распухшее от слез лицо. — Мы слушали... все время завтрака.

И Кориолан повторил:

— Все время завтрака.

Отец д’Экзиль удивился жалкому животному инстинкту этих бедных людей.

— Ну что же? — ограничился он вопросом.

— Вы не уехать, господин аббат, — умоляла Роза.

— Не уехать, — повторил Кориолан.

— Мне надо ехать, — сказал иезуит.

Тут полился целый каскад слез и жалоб.

— Мы погибли, погибли! — причитала Роза.

— Погибли, — вторил ей Кориолан.

— Никогда не увидать Сан-Луи и Миссури!

— Никогда не увидеть Гасконнады и голубых фонарей.

— И госпожа тоже погибла, погибла!

— Погибла, погибла, погибла!

Негры выли и пели на все лады это ужасное слово, и оно трагически звучало при виде маленьких, увязанных веревочками пакетов отца д’Экзиля. С минуту в нем происходила жестокая борьба.

— Ах, Боже мой! — шептал он.

Потом ему представилась Аннабель с нехорошими губами и медовая улыбка пастора.

— Нет, нет! — твердил он.

Шесть носовых платков стопочкой высились на уголке стола. Он видел их. Он слышал ужасные крики негров.

«Самолюбие, опять самолюбие! — с ужасом думал он. — Ах! я человек недостойный».