Шрифт:
Записи во фронтовом дневнике сержанта были краткими, торопливыми. Имена, события, даты широкими мазками рисовали картину бесконечной изнуряющей войны. И лишь одна история раскинулась на несколько страниц: слова бежали стремительно, буквы наседали друг на друга, словно сержант извергал на бумагу саму свою душу, желая навек сохранить в рукописи пережитые минуты.
Июль 1943 года
Я стою посреди бескрайнего василькового поля. Щурясь от яркого солнца, смотрю на свои огрубевшие в боях руки и вижу, что пальцы до сих пор неистово сжимают пулемёт, хоть фашистов мы разбили ещё вчера. Ветер лихо срывает пилотку с моей головы и уносит прочь. Всё позади! Война закончилась! Я швыряю оружие в сторону и захожусь радостным смехом. Хочу мчаться вперёд, в бесконечную синеву, но падаю, не в силах двинуть ногой…
– …Семён, дать воды? – Голос медсестры вытащил меня в реальность.
Я почувствовал себя младенцем, которого насильно извлекли металлическими щипцами из тёплой материнской утробы. В нос ударил запах хлорки, перемешанный с резким духом мочи и пота. Я с трудом разлепил глаза.
– Не надо воды, Танюша. Дай лучше обезболивающее.
Таня молча опустила взгляд. Несколько бутылей спирта в комнате медсестёр – вот и всё «обезболивающее» на полторы сотни раненых. Водку нам стали давать лишь в особо тяжёлых случаях: медицинская анестезия вышла в госпитале ещё неделю назад, и неизвестно было, когда ждать пополнения.
Раненый в голову худой офицер, ютившийся на койке в углу, что-то пробормотал во сне. Таня глянула на него: вчера бедняга бредил в горячке, грозя расправой невидимым врагам. Дела его плохи… В палате у нас десяток раненых, и над кем-то смерть уже затянула последнюю песнь. Некоторые солдаты выглядели потерянными и невидящим взглядом таращились в грязно-белые стены.
Были, однако, и те, кто не поддавался унынию. Спасались от тоски как могли: кто-то играл на трофейной немецкой губной гармошке, кто-то украдкой читал Евангелие, обёрнутое в желтоватую страницу «Комсомольской правды». У меня же на тумбочке лежал большой армейский нож и наполовину обтёсанное берёзовое поленце. Когда Танин пятилетний сын Ванька узнал, что до войны я был учителем в детском доме и в свободные часы часто вырезал для детей игрушки из дерева, то притащил поленце в госпиталь, вручил мне и со всей детской серьёзностью попросил:
Конец ознакомительного фрагмента.