Чтение онлайн

Еще во время КМБ мы писали психологические тесты и заполняли анкеты, в результате чего я один заинтересовал разведчиков. Они пришли неожиданно в выходной день: капитан и старший сержант с вопросом, хочу ли я служить у них, что поставило меня в тупик. Из всех возможных мест в полку элитными считались только десантный батальон и отдельная разведывательно-десантная рота. Их описывали, как самые жестокие, тяжелые и достойные последующей гордости. Обеспечение, связь, инженеры, артиллерия – все это презиралось, несмотря на то, что мы все были солдатами ВДВ, и, по большому счету, для гражданских, перед которыми можно было бы впоследствии щеголять дома, никакой разницы не было во всех этих разграничениях. Потому я сидел и думал, что мне нужно. То, что ко мне вот так пришли, уже говорило о том, что я какой-то особенный. Но какие трудности ждали меня в случае такого выбора? Выдержу ли я?

– Наполеон, – обратился ко мне капитан, видя мои сомнения, – обычно мы не берем к себе парней из неполных семей, и на то есть свои причины. Но в твоем случае мы можем сделать исключение. Тебя это прельщает? Ты имеешь хорошие показатели и очень пригодишься нам, если сможешь себя проявить. Но против воли ты нам не нужен.

Зачем я вообще шел в армию? За романтикой морей. А еще? Сбросить с себя эту проклятую монотонную жизнь. Что-то кроме? Доказать, что я сильный не только в интеллекте, и меня не смогут сломить. Ведь я никогда не конфликтовал, не имел серьезных проблем с людьми. Импульсы начали разбегаться по мне, и я выпалил:

– Я согласен.

Так после присяги я оказался в разведке. У меня была трудная и достойная служба. Каждый день из нас готовили воинов: мы умирали от жары: в атаках на склоны, занятиях физической подготовкой, стрельбах, тактических упражнениях. Не успел я попасть в роту, как начались боевые тревоги. Каждое утро, в шесть часов мы просыпались от крика дневального: «Рота, подъем, тревога, тревога, тревога!», после чего вся казарма подрывалась, и солдаты начинали носиться, как угорелые, врезаясь друг в друга, натягивая бронежилеты, надевая каски, цепляя штык-ножи и перекидывая за спину оружие и рюкзаки десантника. Через пятнадцать-двадцать минут мы уже выбегали во всем этом барахле из казармы, через КПП покидали территорию полка и трусцой удалялись на стрельбище, где наша артиллерия, бронемашины, Уралы и КамАЗы ждали нас. Все это могло занимать уйму времени, и мы стояли в строю, обливаясь потом, согнутые тяжестью оружия и обмундирования на наших телах.

Иногда я не мог поверить, что все это происходит со мной. Парни поддерживали, толкали в спину, когда не было сил идти, помогали донести оружие, а вскоре уже и я помогал сам. Мы «тревожились» две или три недели подряд с перерывом на выходные, и я уже света белого не видел. Килограмм десять минимум покинули меня враз, дни смешались и закружились в едином потоке. Время от времени, когда я в очередной раз бежал по тревоге, я думал, что сердце выскочит из груди, и я просто умру. В такие моменты мне нужно было отвлечься, улететь куда-то, чтобы забыть свои физические сиюминутные муки. Тогда я думал о Лолите. Странное это было чувство: мои опухшие от усталости и стертые в кровь берцами ноги топтали песок, а в голове они обхватывали в постели хрупкое тело Лолиты. Усилиями воли я заставлял себя улетать мыслями все дальше в те последние наши месяцы, что мы спали вместе, и она любила меня. Осыпанный серией воображаемых поцелуев, я добегал до места в некой прострации и уже не замечал, что все самое трудное позади.

За это время каким-то образом я умудрился написать Лолите два огромных письма о том, как я живу, с сотней слов о любви к ней и нехватке ее нежности.

«Привет, моя радость. Привет, моя миленькая, маленькая девочка. Вот уже и два месяца прошло, а мы до сих пор не рядом. Я каждый день смотрю на зелень этих холмов и зеркала озер вокруг, когда гляжу в окно или бегаю с автоматом в каске. Здесь очень безмятежно. Я как будто отрезан от мира, словно меня засунули во временной пузырь без прошлого и будущего, где того, гражданского света не существует. А от тебя лишь только запах в памяти.

Я живу в очень жестоком мире, Лол. Здесь не считаются с личностью и чувствами, мучают твое тело до изнеможения. Но они не могут тронуть дух. Уже за два месяца я начал видеть в себе перемены. Я становлюсь злой, агрессивный и бесчувственный, гнев – вот теперь мои истина и сущность. Я стал очень вспыльчив и готов убивать за малейшее раздражение. Ты помнишь меня таким? Я тоже нет.

Мне осточертели эти массовые наказания. За то, что у парня нашли патрон, вся рота с ночи до утра штурмовала сопку с криками: «Ура!» За сладкий рулет в кармане бушлата мой взвод стоял полтора часа в упоре лежа, излив вокруг себя, со лбов, реки пота. И ты не можешь отказать, протестовать: начальство твои боги, хозяева, их слово – закон. В итоге гнев и агрессия копятся и пожирают меня изнутри. Только старослужащие улыбаются, когда все это происходит, и я не могу понять, как им это удается.

А эти тревоги! Мы тащим на себе килограммы оружия, обливаемся потом, стонем от боли, но прем до конца. Если бы не поддержка парней, не знаю, как бы я держался. Мы терпим все вместе и помогаем друг другу словом или делом. И я понимаю, что все эти мои рассказы для тебя пустой звук, не так ли? Все равно не поймешь ничего, пока не испытаешь.

Ты, главное, знай, что в самые невыносимые минуты я вспоминаю тебя, моя крохотная. И весь мой гнев уходит с мыслями о тебе. Ты одна – то светлое, что еще теплится во мне…»

Подобного рода слова я расписывал ей на несколько листов и отправлял. Пару раз мы созвонились, но вскоре на одной из тревог я выронил телефон из бокового кармана, и в итоге потерял. Лолита говорила со мной спокойно, на письмо же ответила лишь однажды. Ее слова были вовсе не так теплы, как мои. На то, что писал я, не было практически никакой реакции, она все рассказывала о себе, своих каких-то переменах в жизни и постепенном отвыкании от меня. Читая все это, я с трудом понимал смысл ее слов, но чувствовал некое отдаление. В тех строках было много грусти и письмо звучало так, будто Лолита писала человеку, уехавшему навсегда.

Ближе к концу лета наша рота уехала в поля. Целый месяц мы жили в палатках или самодельных временных жилищах, питались сухими пайками или тем, что сами находили в лесу, пили воду из реки, в ней же мылись, ходили чумазые и уставшие до безумия.

Жизнь в полях многое дала мне. Никогда еще я, городской мальчик, не был столького лишен. Теперь и служба в части стала казаться мне раем. Мы же продолжали заниматься тактикой, только теперь все это происходило в лесу, ходили на стрельбы и столько же бегали. Через пару недель люди начали меняться. Мы стали прятать друг от друга сигареты и съестное. Появились «крысы», многие стали агрессивными. Единицы объединись в группы и делили друг с другом последние конфеты и табак.

Меня очень сильно поразили эти холодные ночи. Мы постоянно стояли на охране своей палатки, топили печь и ходили патрулировать местность. Было достаточно времени, чтобы посмотреть на усеянное звездами небо, замерзнуть и подумать обо всем на свете.

Я люблю. До этой мысли я дошел в конечном итоге. Одиночество и страх потери всколыхнули во мне все забытое, растопило черствое.

Ночами мы, десантники, спали на самодельных нарах, прижавшись друг к другу, как шпроты, греясь и обхватывая в руках автомат. Никогда до этого я так неистово не обнимал железо, а теперь это становилось даже так же привычно, как когда-то обнимать женщину. Время летело в окружении природы, и я сам не успел заметить, как наступила осень. Начало сильно холодать. Если раньше можно было спокойно ходить в летней форме весь день, то сейчас при заступлении, к примеру, на охрану входа в палатку, приходилось надевать свитер под китель и теплую шапочку под каску. Благо, бронежилет добавлял тепла при помощи своей непродуваемости и массы.