Чтение онлайн

Джон принимает позу мыслителя.

– Я никогда этого не знал.

– Мы беспомощно смеемся.

– Но ведь ты ее написал!

– Нет, Эйдзи, я никогда…– Он смахивает с глаз слезы.– Это она меня написала!

В эту секунду Дои приподнимает полотнище, закрывающее вход в палатку, и вручает нам пиццу. Открываем коробку – в ней лежит прессованная марихуана. Дама с фотографиями – похоже, что мы у нее в гостях,– достает нож для пирогов с отполированным черепом горностая на рукоятке. Всем достается по тонкому ломтику – на вкус это как зеленый чай.

– Какую песню Джона ты любишь больше всего, Эйдзи-кун?

Я вдруг понимаю, что Дама с фотографиями – это Кодзуэ Ямая, работающая под прикрытием,– нам всем становится очень смешно.

– «Сон номер девять» [147] ,– отвечаю я.– Это настоящий шедевр.

Джону нравится мой ответ, и он изображает жестами индийского божка, напевая «Ah, bowakama pousse pousse». Даже дельфин из прозрачного пластика перед научным музеем посмеивается. Мои легкие наполняются смехом, мне становится действительно трудно дышать.

– Дело в том,– продолжает Джон,– что «Сон номер девять» произошел от «Норвежского леса». И там и там рассказывается о привидениях. «Она» в «Норвежском лесу» проклинает тебя, обрекая на одиночество. «Две души, танцующие так странно» в «Сне номер девять» даруют благословенную гармонию. Но люди предпочитают одиночество, а не гармонию.

– А что означает это название?

– Девятый сон начинается всякий раз, когда что-нибудь заканчивается.

Появляется какой-то разъяренный гуру:

– Почему ты забросил поиски нирваны?

– Если ты такой глубокий мыслитель,– фыркает Джон,– сам знаешь, почему!

Я смеюсь с таким надрывом, что…

– Я просыпаюсь. И вижу свою мать в дверях чайного домика.

Аи выключает музыку.

– Ты проснулся от смеха? Что она подумала?

– Потом она призналась, что подумала, будто у меня припадок. А еще позже она сказала, что Андзю часто смеялась во сне, когда была совсем маленькая.

– Вы долго говорили?

– Три часа. Пока не спала жара. Я только что вернулся в Миядзаки.

– И ни ты, ни она не испытывали особой неловкости?

– Не знаю… Мы будто заключили молчаливое соглашение. Она отбросила роль матери, а я отбросил роль сына.

– Судя по твоим рассказам, вы и раньше не играли эти роли.

– Это так. Я хочу сказать, что я согласился не судить ее как «Мать», а она согласилась не сравнивать меня с образцом «Сына».

– И… как вы поладили?

– Я думаю, мы можем стать, э-э, в каком-то смысле…

– Друзьями?

– Не буду притворяться, что праздник любви и мира в самом разгаре. Мы словно шли по минному полю, избегая касаться взрывоопасных тем, на которые когда-нибудь нам все же придется поговорить. Но… Она мне почти понравилась. Она – живой человек. Настоящая женщина.

– Даже я могла бы тебе это сказать.

– Я знаю, но я всегда думал о ней как о журнальном персонаже, который делает то-то и то-то, но который никогда ничего не чувствует. А сегодня я увидел в ней женщину, которой уже за сорок и у которой была не такая уж легкая жизнь, как расписывали якусимские сплетники. Когда она говорит, чувствуется, что ей можно верить. Не то что ее письмам. Она рассказала мне об алкоголизме, о том, что алкоголь может сделать с человеком. Не сваливая все на алкоголь, а просто как ученый, который исследует болезнь. А угадай, что я узнал про свою гитару? Оказывается, когда-то гитара принадлежала ей! Все эти годы я играл на ее гитаре и даже не знал, что она тоже умеет играть.

– А этот гостиничный магнат из Нагано там был?

– Он приезжает раз в две недели, на выходные, сегодня его не было. Но я обещал, что приеду еще раз, в следующую субботу.

– Здорово. Убедись, что у него благородные намерения. А как же твой настоящий отец?

– Это была одна из взрывоопасных тем. Может, как-нибудь в другой раз. Она спросила, понравилось ли мне в Токио и много ли у меня друзей. Я похвастался, что одна моя подруга – гениальная пианистка.

– Ну просто клуб для элиты. Где ты будешь ночевать?

– Доктор Судзуки предложила разложить футон где-нибудь в уголке, но я сяду на поезд до Кагосимы и остановлюсь у дяди.

– У дяди Толстосума, так? А завтра утром сядешь на паром до Якусимы и навестишь могилу своей сестры?

– Откуда ты знаешь?

По киноэкрану неба несется поток торопливых облаков.

– Я, знаешь ли, действительно слушаю тебя, когда ты рассказываешь про Андзю. И про свои сны. У меня идеальный слух.

Заскучавший горизонт широко зевает. Эта береговая полоса, что скрывается под водой при каждом приливе, тянется до самого моря Хюга-Нада к югу от пролива Бунго, куда плыл мой двоюродный дед в своем последнем путешествии на борту «1-333». Если бы существовал бинокль, достаточно мощный, чтобы поймать в фокус сороковые годы, мы могли бы помахать друг другу рукой. Может быть, он мне тоже приснится. Может быть, время и есть та сила, которая отводит каждому моменту реальности свое место, но сны не подчиняются его правилам. До меня доносится запах осенних фруктов.

– Боже, как тесен мир,– говорит госпожа Хурма.– Здравствуй, еще раз. Можно присесть?

– Конечно.– Я закидываю рюкзак на багажную полку.

Она садится осторожно, будто боится поставить себе синяк.

– Тебе понравилась моя хурма?

– Э-э, она была очень вкусной. Спасибо. А как вам мой сон?

– Бывали и получше.– Странная старуха вынимает свое вязанье.

– Можно спросить, что вы делаете со снами, которые, э-э, собираете?

– А что ты делаешь с хурмой?

– Я ее ем.

– Старухам тоже нужно чем-то питаться.

Я жду объяснения, но госпожа Хурма ничего не объясняет. Мимо проносятся атомная электростанция, фрегат на якоре, одинокий серфингист. Мне кажется, что вежливость обязывает поддержать разговор.

– Вы едете в Кагосиму?

– Просто в ту сторону.

– Собираетесь навестить родственников?

– Я еду на конференцию.

Я жду, что она скажет мне, на какую конференцию можно ехать, когда тебе восемьдесят один год,– по выращиванию фруктов? по рукоделию? – но она поглощена вязанием. Я думаю о распаде атомов.