Чтение онлайн

Ему вдруг показалось, что рядом с детиной, из-под зеленого исламского знамени выскочил человек, укутанный в покрывало, в маленькой красной шапочке. Сквозь вечерний сумрак, ртутный туман, гарь транспортеров Белосельцев не увидел, а угадал его зоркие стальные глаза, запавшие щеки, косой, перечеркивающий брови и губы шрам. Дженсон Ли был в толпе, был ее тайным вожаком, накалял ее, толкал на пулеметы и пушки. Мимолетное видение исчезло. Опять колыхалось знамя, детина топотал, выкликая: «Аллах акбар!»

– Ближе подъедем!.. – Сайд Исмаил, отстранив пулеметчика, отогнав его к корме, колотил кулаком в кабину, приказывая водителю. – К народу ближе!.. Хочу говорить!..

Водитель, сжавшись среди рычагов, страшась, медленно продвигал вперед машину. Солдаты, расступаясь, пропустили его. Он оказался на пустом пространстве между толпой и цепью солдат, которая пятилась, отходила, и вместе с ней пятились «бэтээры» Мартынова.

– Граждане города Кабула!.. – Сайд Исмаил, сложив ладони рупором, пытался вещать в толпу. Но голос его был едва различим даже здесь, в транспортере, заглушаемый рокотом двигателя. – Вас обманули враги!.. Они не хотят мира, не хотят хлеба!.. Они хотят крови, хотят разорения!.. Граждане города Кабула!..

Он срывал голос, поднеся ладони к своим выпуклым лиловым губам и большому оленьему носу. И Белосельцев, видя тщету его усилий, вдруг понял природу его наивной убежденности, его кажущейся одержимости, не достигающей цели среди слепого хаоса. Природа его слов и действий была религиозной. Его политические убеждения были религией. Его заступничество за людей, убежденность в их добрых намерениях были молитвой. И смысл его деяния был в молитвенном преодолении темных разрушительных сил, околдовавших народ. Поднеся ладони к губам, он не нуждался в том, чтобы слова его достигли толпы. Он желал, чтобы молитва его достигла ночного кабульского неба, и Тот, невидимый, Кто таился за белой высокой горой, услышал его, внял его молитве, уберег любимый народ от несчастий.

– Граждане города Кабула!..

Две силы сшибались в ветреной пустоте, над черным липким асфальтом, среди жестокого света оранжевых фонарей. Могучая, дующая, как шквал, сила толпы, излетавшая из глухих подземелий, питаемая подземным хаосом, готовая сокрушать и ломать. И молитвенная, как слабый ветерок, пропущенный сквозь замерзшие сложенные пальцы и губы Сайда Исмаила. Они встречались, схватывались, превращали темный воздух в вихри и протуберанцы, словно сражались невидимые птицы. Толпа, остановленная молитвой, замедляла движение, топталась на месте, но потом ей в спину начинал давить подземный ветер, и она наступала, одолевала молитвенные запреты Сайда Исмаила. Казалось, множество черных, с глянцевитыми крыльями птиц забивали одинокого белого голубя.

– Братья!.. – продолжал взывать Сайд Исмаил, похожий на проповедника, которого скоро забьют камнями.

Откуда-то сверху, с крыш, с верхних этажей задраенных лавок и постоялых дворов, хлестнула по броне автоматная очередь, звонко расплющилась, отзываясь в недрах машины, как в пустом ведре. Очередь скользнула в сторону, по солдатской цепи, по мохнатым униформам, и два солдата упали, а толпа, видя упавших солдат, набегала, тянула руки, готовая хватать и терзать.

Невидимый в подворотне лязгнул танк, качая отвисшими гусеницами, окутываясь едким дымом. Выкатил на улицу, повел тупо пушкой и ахнул, обрушив крышу дома, откуда строчил автомат, превращая в белую пудру, в осыпь кирпича, в трескучее пожарище. И от «бэтээров» Мартынова, мимо пригнувшегося Белосельцева понеслись колючие пулеметные блески. Врывались в толпу, погружали свой желтый колючий огонь в черное месиво, дырявили, пробивали в толпе коридоры, по которым летел искристый пунктирный огонь.

Толпа взревела в разных местах, словно в ней были ранены сразу несколько огромных черных животных. Качнулась влево и вправо, стала распадаться, из нее, словно из распоротого брюха, стали вьшаливаться темные комья, а в них продолжал лететь, впиваться, прокалывать искристый огонь пулеметов.

– В отель!.. – крикнул Белосельцев водителю. – В отель «Кабул»!..

Оглядываясь, видел, как отступает толпа, поворачивают и уходят «бэтээры» Мартынова.

Они подкатили к отелю «Кабул» со стороны двора, на котором витебские десантники в камуфляже и синих беретах рыли траншею и устанавливали пулеметы. Простившись с Саидом Исмаилом и проходя через двор, Белосельцев увидел, как неловко и грузно пятится танк, тяжело въезжает под чинару. Ворочается под ней, чавкает гусеницами там, где еще недавно пестрел на земле ковер и два восточных мудреца тянули чай из пиалок. В вестибюле, едва он ступил, он увидел десантников, выложивших на стол груду ручных гранат. Тут же стояли чемоданы и толпились обитатели отеля, словно приготовились к выезду. Белосельцев шагнул к лифту, собираясь подняться к Марине, и столкнулся с маленьким белесым аграрником, кажется, из Рязани, с кем несколько дней назад пировали в номере Нила Тимофеевича.

– Вы слышали?… Такое несчастье!.. – рязанец схватил за рукав Белосельцева. – Нил Тимофеевич убит!..

– Как убит? – испугался Белосельцев, вспоминая сегодняшнюю встречу с советником в аэропорту, отъезжавший переполненный микроавтобус, и толстую спину Нила Тимофеевича, в которую он, Белосельцев, давил.

– Мы в автобусе ехали… Он стоял вот так, согнувшись, головой в потолок… Кто-то его снаружи едва запихнул… Рукой за меня держался… Я говорю: «Держись, Нил Тимофеевич, а то упадешь и меня раздавишь»… Едем, а тут стрельба… Пуля сквозь дверцу ударила и прямо Нилу Тимофеевичу в бок и в живот… Мы его прямо в госпиталь, а уж он без сознания… Ведь он в Союз самолетом письма отправил… Письма еще в небе, а его уже нет…

Белосельцев представил микроавтобус, застрявшее в дверях полное тело Нила Тимофеевича, свое желание подсесть и втиснуться. Какой-то незаконченный вопрос советника, который он хотел задать ему позже, в отеле. И как с трудом затворилась дверца, и отъехал автобус, а он, раздосадованный, пошел искать такси. «Моя пуля… – подумал он, ощущая таинственный холодок, пропорхавший у лица, испытывая недоумение по поводу случайной секунды, отделившей его от смерти, подставившей под смерть другого человека. – Не в меня… – была следующая мимолетная мысль, напоминавшая облегчение и радость, которая сменилась раскаянием. – Бедный Нил Тимофеевич!»

Он вдруг вспомнил белую чаечку, дважды возникавшую над головой советника на берегу пограничной реки. Вспомнил его пение, его печаль о семье.

– А где Марина? – спросил он у рязанца. – Моя знакомая, с которой я был у вас…

– Я видел, как ее увезли в посольство. Дан приказ всем переехать в посольство. Сейчас придут «бэтээры» и заберут отсюда новую партию. Я пошел собираться… – и он заторопился и исчез. А Белосельцев, внезапно ощутив огромную усталость, поднялся к себе на этаж.

В коридоре у открытого окна стояли люди. Через их головы вместе с ветром и холодом перекатывался рокот толпы, мегафонные выкрики, выстрелы. Два гражданских советских летчика в форме, две женщины, кажется, из комитета культурных связей, чехи-аграрники, венгр-технолог, шведский журналист стояли у подоконника, осторожно, из глубины, смотрели на ночную площадь с темными завитками толпы.