Соната Ужа
Шрифт:
Окошко наружу там тоже было — у самого потолка, больше похожее на щель. И выходило во внутренний двор.
Девушка приловчилась дотягиваться до него с топчана на цыпочках и глядела, как работают там монахини, обслуживающие странноприимный дом. Как Агле им завидовала! Как хотела не сидеть взаперти, а вместе с ними стирать и развешивать белье, полоть траву, подметать дорожки, выложенные крутыми «кошачьими лбами», болтать и хохотать в голос.
Но вскоре зарядили дожди, и во дворе стало пусто и уныло. Голоса из гримуара снова шептали. Сулили скорое освобождение и перемены в судьбе, но Агле, дрожа от холода и сырости, предателям не верила.
Пока хозяйка за руку не выволокла ее наружу. Да еще носком сапожка пннула в голень, чтобы шевелилась быстрее.
Одета Гражина была странно: в плотный мешок, от темени до пяток скрывающий тело. Волосяная личина, прикрепленная спереди, тоже спускалась до земли.
— Идем, а то опоздаем! — голос монашки был весел. — Хочу, чтобы ты увидела день моего торжества.
Они прошли длинными переходами, где щепки пылали в железных светильниках, свисающих со сводов, а по стенам сползали языки жирной копоти от некогда горевших здесь факелов. И поднялись на открытую галерею вокруг пузатой беленой колокольни.
Агле закашлялась от хлынувшего в легкие свежего воздуха. Ослепла от яркого солнца. И только сильная рука Гражины удерживала ее на ногах.
— Садись тут! Между балясинами смотри!
Хозяйка больно надавила на плечо. Не повинуйся Агле, сломала бы ключицу. И шаги унеслись прочь. Присутствие власти Гражины становилось все тоньше, все невесомее. Пока не исчезло внизу. И ведьма осмелилась раскрыть глаза.
Площадь под ней, сторонами упиравшаяся в ратушу, стену монастыря, торговые ряды и реку, была запружена народом. Пестрое варево клубилось у Агле под ногами. Кипело, вздымалось до высоких крылец, фонарей... До липовых и тополиных крон... До резных деревянных балконов.
Грозило поглотить всё и вся и, возможно, вылиться в реку. Наглухо забиты были и ведущие к воде ступеньки, и баркасы с челнами на воде, и каменная набережная напротив. И летящий каменный мост над притоком Састинки, словно осевший не только под грузом башен и цепей, но и под весом толпы.
Лавки на мосту и ратушной площади были закрыты на запоры, но лоточники протискивались там и сям. И резкие голоса, расхваливающие товар, спугивали ворон и голубей, присевших на крыши, деревья и фонари.
Запахи не достигали носа Агле. А то, пожалуй, она бы задохнулась. Но крики ввинчивались в уши, а глаза слезились, не в силах разобрать детали внизу.
Взревели трубы, и сразу стало тихо. Агле даже головой потрясла, боясь, что оглохла.
— Синедрион судит князя Юргена из Вакарасов за многочисленные его преступления!..
Глас раздался, казалось, прямо у Агле под ногами. Она дернулась. Подтянулась на перилах и перевесилась вниз: там, на широком крыльце колокольни, вольготно расположились именитые мужи Састины: кто в рясах, кто в паволоках и аксамитах. Но от тех и других тянулся заметный ведьме смердючий дымок ненависти, жадности и страха.
А напротив них на просторном увенчанном столбом помосте стоял единственный человек. Руки его были в кандалах, скованных цепью. Ноги босы. Волосы растрепаны. И кровоподтеки на лице и руках, заметные даже с насеста Агле.
Но держался он вольно, широко расставив ноги и расправив плечи — словно и не его судили сейчас. А самих судей.
— Еретик! — надрывался священник в тяжелых зеленых ризах, грубо нарушая установленный судебный ритуал. Похоже, сильно его допек князь. — Богомерзкие бумажки выпускал! Аще верует в Сына Единственного... А откудова у Единственного сын, ежли жены у него нет?
Осужденный дернул головой, словно от смеха:
— А скажите, святой отец! Разве дети лишь от законных браков бывают? Если ваши вон по паперти бегают?!
В толпе захохотали, засвистели. Похоже, князь Юрген угодил не в бровь, а в глаз.
Стражник в черной чуге с белой "тау" на плече замахнулся протазаном. Гогочущий парень юркнул в толпу. Другие прикинулись, будто кашляют. Смешки слышны были даже от судейских.
— Прекратили балаган!
Голос упал тяжко, как звон самого большого колокола. Агле не могла разглядеть обладателя: только темя, поросшее жестким черным волосом с проседью. Да черный с зеленым плащ, огрузивший плечи. И густое облако злобной, пугающей черноты вокруг.
Кто-то важный.
Этого особенно боялись и послушались даже судьи. А крыжаки вытянулись, выказывая рвение.
— Винен в смерти отца и распространении богомерзких учений через некую... некий тайный орден, в чем свидетель готов присягнуть хоть сейчас!
Агле едва не кувыркнулась через перила, узнав гордо шагнувшую вперед Гражину в укрывающем ее с головой мешке.
О смерти старого князя твердили разное. Одни говорили — жена отравила, мстя за родню. Вторые — что яд княжьему коню подсыпал племянник Витольд, единственный, уцелевший в резне. Конь понес с Княжьей горы и вместе с хозяином свалился в пропасть.
Или постарались крыжаки.
"Всегда смотри, кому выгодно", — поучал Агле дед.
И уж очень лакомым кусом было княжество Вакарас: плодородные земли, добродушные, трудолюбивые люди, рай на земле и ступенька к сейчас пустому королевскому трону. А из тех, внизу, любой удавится за власть. Сами убили.
И вот сейчас, похоже, нашли, на кого свалить вину. Еще и тайный орден приплели!
— Я требую божьего суда!
Голос заставил Агле дрожать. У нее подогнулись колени.
Юрген стоял внизу, на помосте, и ведьме было его плохо видно. Тем более что зрение подсело от темной комнаты и скверной еды. Но весь его облик, гордый и несломленный, даже ее заставлял распрямить плечи.
Да и толпа вокруг смотрела на подсудимого не так, как было задумано.
Слова судей встречали откровенными смешками. С другого конца площади пленнику орали: "Держись!" "Божий суд!" У дерева лупцевали топтуна, посмевшего затыкать горожанам рот. Его сперва толкали с разных сторон, после сверху прилетело камнем по темени, и топтун, упав, исчез в людском месиве.
А после гроздья сирени полетели князю Вакарас под ноги. Лиловые и белые. Агле шкурой разумела, что это не просто так. Почти бунт. Иначе почему, зачем забегали, засуетились, двумя руками перехватили древки протазанов стражники, оттесняя людей?