Соперник Цезаря
Шрифт:
— Эй, сюда! — крикнул вниз часовой. — Легату плохо!
Два легионера, стуча калигами, кинулись наверх по обледенелой лестнице, чтобы свести Квинта вниз. Один из легионеров был ранен несколько дней назад — на левом предплечье белела заскорузлая повязка. Второй давился хриплым изматывающим кашлем. На обоих поверх туник были надеты лагерные кожаные лорики без стальных пластин — в такую стужу не походишь с утра до вечера в броне. Значит, эти двое не из дозора, а сами бегут, по зову сердца.
Квинт спустился вниз, легионеры по очереди поддерживали его — боялись, что упадет, как в прошлый раз, когда после бессонной ночи ему вдруг сделалось плохо.
У подножия башни ожидал его Клодий. Он был в кольчуге, в шлеме, но все же отличим от других — то ли повадкой, то ли осанкой. Есть у римских нобилей что-то такое в манере держаться, такому не научишься — это с рождения в крови. Квинт Цицерон подобными манерами не обладал и потому втайне завидовал смертельно всем этим Клавдиям, Юлиям и Метеллам.
— Легат, гонца поймали, — сказал Клодий.
— Знаю.
— Если не доберемся до Цезаря, нам конец. Надо послать кого-нибудь. Сегодня же.
— Галлы этого ожидают. Сегодня никто не пойдет.
— Я пойду. Я и мой проводник, — сказал Клодий.
Квинт Цицерон от такой дерзости растерялся: прежние гонцы все были галлами, из тех, что оставались верны римлянам, — но и они не пробились к Цезарю. А этот, пришлый, неженка, патриций, вообразил, что сумеет.
— Как ты проберешься? — только и спросил легат.
— Неважно. Дай мне письмо. Я его доставлю.
Вот уж вправду говорят, что этот человек безумен.
Но кто знает, вдруг Фортуна улыбнется безумцу?
Квинт в сопровождении двух легионеров направился в преторий. Клодий последовал за ним.
«Пусть уходит, — обреченно подумал Цицерон. — Если Бешеного убьют, брат Марк обрадуется до смерти. Только жаль, если убьют сейчас».
В маленьком домике горел огонь, и было тепло. Колон подкидывал в очаг поленья. Заметив легата, колон вскочил, схватил со стола серебряный кубок и протянул господину. В кубке была какая-то настойка, пахло сосновыми шишками.
— Силы укрепляет, — заверил колон.
Цицерон сделал глоток и скривился. Настойка была горькой.
— Пей, — потребовал самозваный целитель.
Квинт проглотил, содрогнулся всем телом, присел к огню. То ли от непривычного тепла, то ли от мерзкого напитка бросило в пот — не жаркий, а болезненный, холодный.
«Не доживу до весны, — подумал вдруг легат. — Не для моего хилого тела такие испытания».
Он расстегнул ремешки и снял шлем, но войлочный подшлемник оставил. Колон накинул ему на плечи волчью шкуру мехом внутрь. Сразу стало теплее. Квинт тряхнул головой, будто сказал кому-то: «Нет, не выйдет», взял вощеные таблички, написал по-гречески послание Цезарю и запечатал своей печатью. К галлам попадет — не прочтут.
Клодий грел у огня руки и ждал, пока легат напишет письмо.
— Уйду сегодня вечером, — сказал он как о решенном. — Предупреди часовых. Из лагеря нас выйдут двое.
— Коней где возьмете?
— Украдем у галлов.
Безумие… опять безумие!
Клодий неожиданно сказал:
— Тебе не нравится, что я здесь. Очень не нравится. Ты меня боишься, Квинт. Моих замыслов боишься. Я знаю, ты все время пишешь брату, как Цезарь относится к моим письмам, отвечает ли, что император обо мне говорит, каким тоном. Так ведь?
Квинт лишь беззвучно шевельнул губами, не зная, что и сказать.
— Оберегаешь Цезаря, как свою добычу.
Клодий расхохотался, взял запечатанное послание из рук растерявшегося легата и вышел. Квинт сидел неподвижно.
— Пусть он погибнет, пусть его убьют по дороге… — прошептал едва слышно.
Потом вдруг сообразил, что если Клодия убьют, то и ему, Квинту, и его легионерам — конец. О, боги, верно, разум у него совершенно помутился. Так что же — молиться, чтобы Бешеный уцелел? Выходит, так.
Легат тяжело вздохнул, взял папирусный свиток и, щурясь, ибо свет от очага плясал и неверно освещал папирус, попытался прочесть написанное. Разобрал несколько слов, бросил ненужное занятие и стал записывать дальше…
Это было длинное, день за днем сочиняемое в осаде письмо брату Марку в Рим. Когда удастся отправить послание — неведомо. И удастся ли вообще? Но Квинт все равно писал. Потому как старший брат до всяких сведений был жаден и желал знать обо всем. Интересно, чем сейчас Марк Туллий занят? Верно, отделывает заново отстроенный дом, украшает перистиль, закупает греческие статуи. Или новую усадьбу Квинта обустраивает. Только ли увидит Квинт эту усадьбу? Легат вздохнул и стал писать на папирусе будничное:
«В лагере почти все больны или ранены. Вряд ли хоть один из десяти совершенно здоров. Я, слава богам, цел. Только испытываю невозможную усталость. Даже спать не могу — лягу на походную свою кровать и цепенею…»
Квинт покосился на ложе. В претории горел огонь, но все равно постель была ледяная. Ложишься в нее, как в могилу.
«Брат мой Марк, поход в Британию был не слишком успешен, а нынешняя зима и вовсе дикая. Летом случилась сильная засуха, хлеба уродилось мало, вот и встали мы на зимние квартиры по разным местам. Галлы тут же на нас набросились. Варвары предлагали мне сдаться, клялись, что вся Галлия под оружием, германцы перешли Рейн, а лагеря Цезаря и всех его легатов осаждены. Они сказали мне, что Сабин погиб и с ним пятнадцать когорт. Мне предложили выйти из лагеря вместе с воинами. Но я понял, что это ловушка. Брат Марк, нам не дойти сейчас никуда — мои люди сами умрут в пути, их не надо убивать. Разумеется, этого галлам я не сказал. Я ответил, что римский народ не привык принимать условия от вооруженных врагов. Пусть галлы сами сложат оружие, а я уж похлопочу перед императором о прощении для них — всем ведома его справедливость. И вот что ни день, мы отражаем новые атаки. Одна надежда теперь — на Цезаря».
Квинт Цицерон прекратил писать и огляделся, прикидывая, где спрятать свиток, чтобы римляне его нашли, если помощь опоздает и галлы возьмут штурмом или измором лагерь. Квинту очень хотелось, чтобы о его мужестве узнали свои. Брат Марк мог бы поместить этот эпизод в одну из своих книг.
Мысль, что геройский его поступок так и останется неизвестным, приводила Квинта в отчаяние. Внутренне он уже почти смирился с тем, что погибнет в Белгике. Но смириться с тем, что о его доблести не узнает Рим, он не мог.