Чтение онлайн

Олег стал выспрашивать у рабочих, кто вел реестр акционеров на их заводе. Быстро удалось установить Татьяну Егоровну из секретариата администрации. Теперь надо было придумать, как с ней построить беседу: взятка, лесть, шантаж, уговор, обман. Не зная человека трудно выбрать. Придется действовать по обстановке. Нужно идти в администрацию. Нет, лучше напросится по телефону. Сказать, что из банка, по вопросу реестра. Потом уже придти. Да и по телефону, по голосу, уже кое-то про нее понятно будет.

Татьяна Егоровна оказалась активной теткой, на встречу согласилась спокойно, выслушала Олега не перебивая. Но реестр предоставить отказалась. Сообщила, что без письменного приказа директора, копию реестра никому не отдаст. Однако, согласилась сверяться количеством акций, если Олег будет спрашивать конкретно: сколько у такой-то фамилии штук; она будет подтверждать, либо опровергать. И это тоже не будет бесплатно.

Выбора не было, Олег согласился. Для начала занес в администрацию подарочный пакет с конфетами и «Бейлисом». Сверяться договорились прямо из проходной по внутреннему телефону. Олег будет набирать Татьяну Егоровну, а она будет заглядывать в реестр и сообщать нужные данные. Все вроде бы неплохо складывалось, но какой-то внутренний дискомфорт поддавливал на диафрагму. Олег понимал почему.

Это давил вопрос о собственности. Точнее вопрос о доступности информации о частной собственности, о личном имуществе, о беззащитности права перед преступной инициативой. Как легко можно узнать об имуществе другого человека, как легко можно лишить его этого имущества, и притом, что никто не почувствует своей вины. Чиновник сообщит информацию о наличии имущества, получит за это небольшую благодарность – никакого ужасного преступления тут нет; подумаешь, сообщила, кому принадлежат права на квартиру или на акции. Нотариус не заметит, что человек был не в себе; он же не врач, чтобы диагнозы ставить. Другой чиновник совершит проводку и перебросит права на нового владельца по новым документам; а что, он же просто выполнял свою работу, и то, что документы подозрительные, это не его война, в конце концов, он не эксперт криминалист и не почерковед. Все по чуть-чуть заработали – это тоже допустимо в нашем обществе; каждый сам норовит отблагодарить за решение своего вопроса. И никому не стыдно. Да и стыдится тут нечего, ведь о том, что произошла трагедия, и кто-то лишился собственности незаконно, эти чиновники не в курсе. Они не участники цепочки. Тот первый чиновник, который подсветил тему, он не знает, что происходит дальше. Он не знает, что законного владельца стали обрабатывать: пытались обманом уговорить продать или обменять на заниженный актив, спаивали вином, одалживали в кредит, обыгрывали в карты, подстраивали несчастный случай – и это потому, что когда к первому чиновнику обратились со странной просьбой, он не сообщил в милицию и не отказал, а решил заработать легкие деньги. Второй, нотариус, тоже не в курсе дела. Человек подписал бумаги в его присутствии, на вопросы ответил. А может, он действительно должен и сейчас пытается выбраться из трудной ситуации добровольно, продав последнюю квартиру. А то, что он потный весь и круги под глазами, так это болеет он, грипп сейчас, насморк. Тем более, что за сделку доплатят сверхурочные и за неудобство работы с больным клиентом. Третий также не в курсах, что там было до него. Ему принесли документы, все по доверенности, все правильно. Сверху конвертик. Ну как тут не помочь таким отзывчивым людям.

Но такое отношение – это последствие того, что не было в нашей стране частной собственности. Не решался этот вопрос силой, не выстрадан в поколениях.

– Что? Квартира твоя? А ты ее покупал? Нет? Дали на заводе? То есть ты сам не выбирал, не мучился, что далеко от метро, что мусорный бак напротив подъезда, что школа через трамвайные пути, нет? Ну, а что тогда переживаешь так? Бери теперь другую, в Замкадье. И спасибо скажи, что хоть такую предлагаем. А то вообще ничего не дадим!

– Угу, ладно. И правда, я накосячил. Моя вина. Во всем. Особенно, в том, что родился в такой счастливой стране, таким несчастным опездолом.

А выстрадать было нужно. Страдание порождает общественный договор. Договор – это когда две стороны признают право собственности за тем, кто сейчас им владеет. Они уже нападали друг на друга, оспаривали это право, дрались и боролись. Перебили друг друга и устали. Теперь у них договор, признание прав других. Не только своих. Признание – это когда я согласен с тем, что имеешь ты; а ты согласен с тем, что имею я.

Олег хорошо помнил с институтских времен политэкономию. Помнил, как Энгельс объяснял происхождение собственности и семьи. Помнил, как Маркс объяснил природу капитала. Помнил Ленина, призывающего воплотить в жизнь новую идею общественной собственности. И сейчас он пытался вспомнить все, что знал про собственность и почему право на нее нужно охранять. Нужно было снять дискомфорт, освободить грудную клетку. Сомнения были лишними. С сомнениями пропадал кураж. Это могло помешать покупкам – люди могли не поверить ему. Дома, после ужина, Олег смог расслабиться и запустил логическую нить в патриархальную древность.

С тех пор, как люди перестали быть собирателями и переключились на оседлый образ жизни, появилась собственность. Стада, земли, дома. Люди приобретали собственность и лишались ее. Войны, голод, болезни. Право собственности всегда было относительным. Относительно того, какой сейчас век на дворе, можно было спрогнозировать, соблюдаются ли права собственности. Как правило, нет. Никогда они не соблюдались. Всегда любой тиран мог разобраться со своим вассалом и с его имуществом. Железного права «это моё!» не существовало никогда. Это могло быть «твое» только в том случае, когда «твое» никому больше не нужно кроме тебя. Если кто-то захотел «твоего», то он его забирал. Сохранить собственность у себя ты мог только, если оказывал сопротивление, большее по силе.

Конец ознакомительного фрагмента.