SoSущее
Шрифт:
И вдруг на кургане снова полыхнуло сине-зеленой плазмой, и крупная рябь, проходя сквозь едва заметные волны, побежала по реке, в свете луны делая ее похожей на стиральную доску. Все затихли. Проказник Хок и кающийся Сусло-Непийпиво, на полукомплименте одному из принцев застыл Нетуп, угомонились все, включая молодежную секцию «Сосущих вместе» вкупе с назначенными им оппонентами из «Союза Пришлых Сосунков».
Ну, наконец-то, вот она, собачья звезда Усира, долгожданный Сириус-Сотис.
На старт… Внимание….
Марш!
Тьма. Она была странная. Вроде абсолютная, но при этом прозрачная. Тьма была с угадываемыми формами, движущимися контурами, полная шорохов, движения и стонов. Ромка понял, что он внутри стены. Он ее часть, но при этом способен двигаться в ней и ощущать присутствие других замурованных. Двигаться можно, а переместиться нет. Вот откуда страдание на лицах рядовых в бетонных шинелях.
Дернувшись пару раз, на третий он понял, что вырваться силой не получится и лучше замереть на время. Нужно хотя бы обуздать накативший ужас. Не то сердце просто развалится на части, как перегретый мотор.
— Деримович? — прозвучал как будто знакомый ему голос.
— Деримович, — подтвердил он, удивляясь произносимым звукам: Д-е-р-и-м-о-в-и-ч. Искаженный, но при этом несомненно его голос немного успокоил Ромку. Сердце перестало рваться из груди, дыхание обрело ритм.
— Я Молоховский, помнишь? — спросил голос, и какая-то смутная тень закачалась перед Романом.
— Ну да, только ты же вроде того, — с неведомым ему до сих пор стеснением сказал Роман.
— Да я знаю, что того, — подтвердил голос. — Ты скажи, меня там нормально, ну, проводили, в общем?
— Ну да, по «ящику» даже показывали. Три тысячи, пешая процессия, гроб от братьев Лючиано, катафалк «Майбах». Лафета единственно не хватало. А так все по вышаку [236] .
Молоховский почему-то ничего не сказал в ответ. Ромка прислушался и через мгновение различил в хаосе звуков всхлипывание. Он плакал, этот вип-покойник.
От счастья, наверное.
— Ты знаешь, это все туфта, — сказал Молоховский, пытаясь сохранить ровный тон. — Не ведись, главное, для них ты… — И речь плененного стеной банкира неожиданно прервалась. Темная на темном тень его вспорхнула, и на ее месте возникла другая, более отчетливая. Да это же Данко «мертвой стены». И дыра у него на месте. На том, где сердцу положено быть.
236
Братья Лючиано — неизвестные, вероятно, итальянские грободелы. «Майбах» — четырехколесный крытый экипаж эры четвертого солнца, часто упоминаемый вместе со словами «Патек», «борт», «за стеной», «первый», «чиновник», «занос», «братан», «беспредел», «прессуй», «шест», «консумация». Судя по контексту, Лафет — более престижная модель самодвижущегося экипажа. — №.
— Дуркует, ишак, — сказал Данко. — Наш ты теперь, земляной. Будешь норки грызть. Погляди, здесь их сколько.
— Не вижу я норок, темно, — как можно толерантнее возразил Деримович.
— Да, темновато будет, — согласился Данко, — но мы ж не пиявки бессердечные, правда? — провокационно спросил этот боец с дырой в груди.
Роман молчал, помня главную заповедь — не вестись.
— Правда, я тебе говорю? — В голосе сердечного бессердечника появились нотки угрозы.
— А какая из двух? — нашелся Деримович.
Контрвопрос, судя по всему, загнал вопрошающего в тупик.
Данко тяжело засопел, замялся, но так ничего и не ответил.
Вместо ответа он выудил из-под шинельной полы дрожащий на ладони кусок окровавленного мяса. Мясо было странным, оно не только пульсировало в руках Данко, но еще и переливалось всеми оттенками красного света. Судя по всему, это и было его вырванное сердце.
Светило оно довольно ярко, если понятие «светило» вообще уместно по отношению к земным недрам. Скорее просвечивало наподобие томографа, выявляя пространственную картину в рубиновых тонах. А о том, что освещаемое сердцем-фонарем пространство было не пустым, свидетельствовали разные объекты, как будто подвешенные в полупрозрачной красноватой мгле. Мглой, наверное, флюоресцировала сама курганная земля. А то, что висело в ней, было инородными включениями, среди которых встречались камни, осколки снарядов, целые эскадрильи пуль, металлические части автоматов и пулеметов и, наконец, странные плоские предметы в форме кругов, трапеций и звезд разных размеров. С одного из таких предметов и раздался чуть поддернутый грассирующим фальцетом голос:
— Да вы пгафан, батенька, в двух пгавдах заплутать.
Голос Ромке показался до боли знакомым.
— Вы в какую стогону после фонтанчика пошли, товагищ? — продолжал фальцет.
— В левую, кажется, — ответил Деримович.
— Вот к левой пгавде вы и пгишли… — сказал картавый голос, и в тягучих недрах повисла пауза. — Дегимович, каэтся? — предположил пока еще не узнанный собеседник.
— Деримович, — опешил Роман, узнавая, нет, не голос, а профиль на повернувшемся к нему аверсом ордене.
Красная мгла ожила вокруг Романа и задвигалась странными голографическими тенями, загудела сотней голосов. Пришли в движение и подвешенные в ней предметы: развернулся, ложась набок, штык, описала крюк бляха с красной звездой, и целая россыпь значков, звездочек, орденов и медалей пустилась в странный вихревой пляс, в котором ему отводилась роль центра. Он заметил, что двигающееся вокруг него металлическое кольцо явно сужалось. А значит… Роман не успел представить всех последствий встречи собственного тела с двигающимся в массе земли металлом. Не успел, потому что прямо на уровне его глаз из бордовых глубин выплыло металлическое навершие, которое обычно водружают на древко знамен. Формой в виде островерхой капли или языка пламени оно годилось и для других целей — например, сослужить роль наконечника копья. Что оно и собиралось сделать: развернувшись острием к нему и набирая скорость, этот всполох угасших красных зорь явно метил ему прямо в сердце.
Ромка попытался шевельнуться, но податливые недра неожиданно обрели бетонную твердость. Все, он замурован. И через мгновение, как жук булавкой, навеки будет пригвожден.
Пригвожден.
Гул разросся и стал всеохватывающим, только сравнить его было не с чем. Так, наверное, зевает бездна или дышит черная дыра, увлекая в свою бесконечную утробу окружающее пространство. Пляшущие железки почему-то остановили свой бег и мелко задрожали. Потом все разом, весь этот нутряной мир накрыло могучей волной, как будто гигантское сердце где-то вверху впрыснуло в подземные артерии целую реку крови. У Ромки сдавило грудь, зашумело в ушах. И вдруг все стихло в этом красном сумраке, и ничто уже не двигалось в нем. Замерли пули, осколки и ордена, остановилось и угрожавшее Ромке каплеобразное острие.
— Агхиважное откгытие, — тихий голос с ордена Ленина прозвучал в обступившей Ромку тишине как гром. — Мааадым везде у нас даога. Маадым мегзавцам, батенька. — И сменился мелким скрипучим смехом.
Ромка открыл было рот, чтобы ответить, но понял, что сделать этого ему не удастся. Челюсти его все еще были закованы в бетонный корсет.
— Вас, как контгевоюцинную сволочь, гастгеять бы, — продолжал разглагольствовать орден, — но вот загогулина какая — Дающая не дает.
— Ладно, Ильич, не на броневике, — грубо оборвал голову с ордена неожиданно объявившийся Данко. Он легко, как будто дело происходило на земле, а не в ней самой, щелчком послал орден в пурпурную глубину. — Надоел, — сказал он, обращаясь уже к Ромке, — трындит и трындит, трындит и трындит. Тут его, ну Ильича с клонами разными… так вот, этих лысых на целый хор Пятницкого наберется. Куда ни ткни — везде картавый.