Чтение онлайн

Однажды, ожидая Нелли, он заметил на воротах дома, из которого она должна была выйти, билетик с надписью, что здесь отдаются две меблированные комнаты. Квартира приходилась на одной площадке и против дверей профессора музыки. Михайлов бегло оглядел её и, несмотря на сравнительно дорогую плату, — семьдесят пять рублей в месяц, — сейчас же дал задаток и при этом очень волновался. Мысль, что Нелли может когда-нибудь к нему зайти, его жгла, была сладка и страшна.

В этот день Нелли встретила его особенно радостно. Желая её обрадовать ещё больше, Михайлов сказал, что сейчас нанял здесь квартиру, в которой будет жить зимой. Против его ожидания, личико Нелли приняло испуганное выражение, и она сказала:

— Ах, право… Лучше бы этого не нужно было…

— Да почему?

— Так. Лучше бы не нужно… — и Нелли ничего больше не хотела или не умела сказать.

Переменили разговор, но хорошее настроение, с которым она вышла, уже не вернулось к ней, и Михайлову казалось, что Нелли теперь похожа на дитя, никогда не подозревавшее о том, что существует смерть, для которого вдруг стала ясной её неизбежность.

Перед отъездом в деревню мать Михайлова захотела посмотреть, где он будет жить зимой. Комнаты и меблировка ей понравились, она только не могла понять, зачем Коля нашёл квартиру так далеко от университета. На её расспросы Михайлов отвечал длинными, плохо склеенными фразами, что он будет писать сочинение и хочет уединиться от частых посещений товарищей, которые будут мешать. На четвёртом курсе никакого обязательного сочинения писать не было нужно, и после каждой выдуманной фразы он чувствовал себя неловко, точно его уличили во лжи.

На вокзале, перед уходом курьерского поезда, с которым уезжала мать, на душе было особенно больно. Крепко целуя её, пока раздались три удара последнего звонка, Михайлов заплакал.

— Пиши же, Колечка, пожалуйста, пиши, — говорила она, когда вагоны поплыли вдоль платформы.

На следующий день он уже шёл по улице рядом с Нелли, говорил ей о своей любви и радовался тому, что вернётся в свою одинокую квартиру, где ни перед кем не нужно будет лгать и можно без конца думать о своём личном счастье. Мысль упросить Нелли, чтобы она хотя на пять минут зашла к нему, приходила в голову всё чаще и чаще, — и днём, и ночью. Он стыдился этой мысли и гнал её от себя. Но сейчас как будто бы кто-то другой шептал ему:

«Да ведь ты же не с дурным намерением хочешь её позвать, а только затем, чтобы побыть совсем, совсем вдвоём, а это невозможно ни в театре, ни на улице… Ничего худого в этом желании нет. Просто, мнительность какая-то»…

Свиданья с Нелли на улице уже перестали волновать, у него являлось только особенно хорошее настроение духа, и тогда все остальные люди казались неумными и бесцветными. Разговаривали о своих желаниях, о своём прошлом и об отношениях с родными.

Слышно было, что для Нелли тяжелее всего в отношениях этих, скрывать своё знакомство с ним. На слова любви она обыкновенно ничего не отвечала, а только краснела и щурилась, но раз сказала, что её чувство к нему кажется ей похожим на то, которое испытывала героиня романа Фламмариона «Stella» к молодому учёному. Михайлов, никогда не читавший этого романа, сейчас же купил его и, когда прочёл, долго не мог успокоиться от радости, потому что там описывалась самая горячая любовь. Как-то заговорили об англичанах, и он стал доказывать, что большинство из них живёт только чистым рассудком, без всякого участия того, что называется сердцем.

— О, это только так кажется, — ответила Нелли, — мой папа на вид вообще очень суров, а между тем недавно он пожертвовал тридцать фунтов стерлингов в пользу людей, пострадавших где-то заграницей от наводнения.

Михайлов промолчал, но подумал, что добродетель людей, гуманные поступки которых могут быть измеряемы только деньгами, должна быть невелика.

Днём всё чаще и чаще моросил дождик, а по вечерам над городом стоял туман, сквозь который электрические фонари казались фиолетовыми пятнами. Рано темнело, и с первых чисел ноября Нелли стала приезжать на уроки музыки или с отцом, или с компаньонкой мисс Госкинс, очень похожей на одряхлевшую левретку.

Разговаривать можно было только на лестнице в течение нескольких секунд и с большой осторожностью.

Услыхав, как хлопнула нижняя парадная дверь за Нелли, Михайлов бегал взад и вперёд по комнате и бранился неизвестно по чьему адресу, потом шёл гулять. Монотонный шум воды, сбегавшей по водосточным трубам, и треск извозчичьих дрожек о мостовую раздражали и нагоняли невесёлые мысли. И тогда ему приходило в голову, что его роман в сущности выдуман им самим, и ни он, ни Нелли на самом деле не любят друг друга, и им приятна только тайна. Проходило два дня. Нелли снова подымалась по лестнице с муфтой и папкой нот в руках, в бобровой шапочке, раскрасневшаяся, радостно поглядывая своими лучистыми глазами, и сердце у него падало, он улыбался ей в ответ сам, и весь мир опять сосредоточивался в этих глазах, муфте и шапочке.

Выдалась одна особенно неприятная неделя. Мисс Госкинс почему-то начала провожать Нелли до самых дверей квартиры профессора и говорить стало совсем невозможно. Кроме того, Михайлов получил от матери два неприятных письма. В одном было написано, что здоровье её не улучшается, и она чувствует свою скорую кончину. В другом мать упрекала его за редкие письма и просила приехать на рождественские праздники, как можно раньше, чтобы поговорить о делах по имению, сильно запутанных управляющим.

Хотелось поделиться всем этим с Нелли, и всё не представлялось удобного случая. Несколько раз он встретил на улице самого мистера Вилкинса, и тот, отвечая на его поклоны, всякий раз, как казалось Михайлову, смотрел на него с презрительной усмешкой. Настроение портилось с каждым днём всё больше и больше, хотелось сделать какую-нибудь гадость или глупость, чтобы уйти от самого себя. Давило и полное безделье. В следующую среду Нелли провожал отец и не поднялся до верхней площадки лестницы, а сейчас же ушёл.

Услыхав стук затворившейся за Вилкинсом двери, Михайлов бросился навстречу к Нелли и неожиданно для самого себя схватил её за обе руки и заговорил:

— Нелли, Нелли, хорошая моя, я не могу без вас… Если бы вы знали, как мне тяжело.

Она остановилась, и её глаза с тревогой расширились.

— Что вы, Николай Николаевич, что с вами?

— На душе у меня плохо, я с вами две недели не говорил, — кажется, будто год. Вот так, как в жару пить хочется и не знаешь, где достать воды.

— Случилось что-нибудь?

— Нет, ничего не случилось, но если я с вами не поговорю, я с ума сойду. Нелли, золотая моя, может случиться, что я уеду к матери, она больна, тогда мы долго не увидимся. Понимаете, если я не побуду с вами, я не уеду, не уеду, если бы даже она ещё и ещё меня звала… Нелли, пойдёмте ко мне. Меня измучили эти свидания из-за угла. Пойдём. Вашему отцу и в голову не придёт, что вы не были на уроке, а профессору какое дело, он подумает, что вы больны, ведь, проверять никто не станет.

— Это… это невозможно…

— Это так просто, как вы себе и представить не можете. Выбросьте из головы, хоть на этот раз, все ваши понятия, мешающие вам жить.

Михайлов снова взял её обе руки и с тоскою смотрел ей в глава, повторяя один за другим все приходившие ему в голову доводы. Незаметно они дошли до дверей его квартиры. Глаза Нелли расширились ещё сильнее, когда она переступила порог и очутилась в ярко освещённой комнате.

— Сядьте, сядьте, — говорил тем же прерывающимся голосом Михайлов и подвёл её к тахте. — Дурного в этом ничего нет, поймите, вы мой единственный друг, я больше никого и ничего не люблю.