Чтение онлайн

— Не хнычь, Лёшенька! — потянула к себе своего рассупонившегося интимного дружка Маня, — Соберись! Ты же мужчина! Иди ко мне!

— Даа… мужчина! — послушно привалившись к боку подруги, гнусаво взвыл Алёша, — Тебе легко говорить, а меня он в тюрьму опять посадит! Ты же знаешь, что мне нельзя в тюрьму!

— Знаю, Лёша, всё знаю! — обняла Ирсайкина слезливого страдальца. — Не плачь, не успеет он тебя на кичу отправить. Ты не переживай, ты лучше усни! Налить тебе водочки?

Но водочки Алексею уже было не нужно. Всё реже и реже всхлипывая, он уткнулся носом в немытую подмышку своей возрастной любовницы и, засопел, засыпая.

Я выпроводил любимца уголовных содомитов и общаговских женщин пролетарского толка за пределы кабинета. И вдруг понял, что совсем не хочу работать. В том смысле, что сегодня не хочу. Добросовестно понасильничав недолгое время свою психику и, в какой-то степени, совесть, я был вынужден смириться с разгильдяйским состоянием души. Я уже почти загнал под лавку комсомольские принципы и даже свои представления о служебной дисциплине. И уже начал складывать в стопку бумаги, чтобы засунуть их в сейф, когда раздался телефонный звонок внутреннего коммутатора. На том конце линии был опер Боря Гусаров.

— Как хорошо, что ты на месте! — по пока еще непонятной мне причине возрадовался он. — Будь другом, поднимись в наше крыло! Я п#здюка выловил!

— Какого еще п#здюка?! — не понял я Бориса.

То, что на криминальном языке этим неблагозвучным определением называют детей и подростков мужского пола, я как раз знал. Но кого из них отловил Гусаров, мой, глушеный «Посольской» слезой разум, упрямо умалчивал.

— Что значит, «какого»?! — возмутился опер, — Того самого, которого ты велел! Я на него, между прочим, весь сегодняшний день потратил! Ну так, что? Ты поднимешься?

Вспомнив, что и на самом деле я еще утром порекомендовал Гусарову отловить несовершеннолетнего Павла Валерьевича Силантьева, я задумался. Работать мне всё еще не хотелось. И что-то мне подсказывало, что вряд ли уже захочется.

— Не поднимусь! — твёрдо отринул я просьбу Бориса, — С вашим Тютюнником встречаться не хочу! Ты лучше сам ко мне спустись!

Услышав про Тютюнника, Гусаров к моему отказу отнёсся с пониманием и пообещался быть на моей территории не позже, чем через пять минут. Вместе с Павлом Валерьевичем.

Еще раз с неприязнью взглянув на материалы дела по «ликёрке», я уже без малейших сомнений сгрёб их и засунул в железную пасть сейфа. И, чтобы добить последние всплески возмущения своей старушки-совести, провернул ключ на все три оборота.

— Заходи, давай! — прозвучал от двери суровый голос Бори.

Повернувшись, я увидел рослого и крепкого телом подростка. Вернее сказать, парня лет шестнадцати. Так-то он выглядел на все семнадцать и даже старше, но еще утром ознакомившись с соответствующей графой в паспорте мамы Ларисы, я точно знал, что ему шестнадцать.

— Здорово, бомбист! — поймав на себе настороженный взгляд старшего из отпрысков четы Силантьевых, бодро поприветствовал я его. — Проходи, присаживайся!

— Чего это я бомбист? — не слишком уверенно поинтересовался юноша бледный, со взором горящим. — Ничего я не бомбист! За что вы меня арестовали? Я из-за вас, между прочим, сегодня свой рабочий день прогулял! — продолжал ершиться возмущенный Павлик.

— Ты рот закрой и на вопросы следователя отвечай вежливо! — не совсем логично выстроив своё приказание, потребовал от подростка опер, — Или я тебя начну сам спрашивать, а это будет больнее!

Дофин нефтедобывающей династии Силантьевых сначала застеснялся и сник, но через несколько секунд снова расправил плечи. Хотя было видно, что напыжился он, изо всех сил преодолевая, если не страх, то очень тревожное беспокойство.

— Не имеете права, я несовершеннолетний! — пошел с главного и, пожалуй, единственного козыря Павел, в тот же миг присев от звучного подзатыльника.

— Ты не в своем пионерлагере, гадёныш, находишься! — негромко, но веско объяснил ему Борис, — И про своё несовершеннолетие ты забудь! Оно тут не играет! Для таких, как ты, Силантьев, специальные колонии предусмотрены. Они так и называются колониями для несовершеннолетних! И ты мне поверь, Силантьев, тебе туда лучше не попадать, плохо там! Ты там через неделю уже повеситься захочешь!

Теперь борец за права несовершеннолетних правонарушителей вконец сдулся и противопоставлять себя милицейскому произволу перестал. Потерев пострадавший затылок, он умолк и упёр свой, вмиг утративший дерзновенность взгляд, в пол. Всё-таки, не так уж и неправ был Антон Семёнович Макаренко. Далеко не садист и не дурак он был, применяя телесные наказания к своим воспитанникам. Доставая их души из оболочек отъявленных зверей и подонков. Но в данном конкретном случае всё гораздо проще. Поскольку стоящий в пяти шагах юнец, ни зверем, ни, надеюсь, подонком, еще не является. Но запросто может им стать, если попадёт на малолетку. С её беспредельными неписанными законами и порядками.

— Ты, Павел, проходи ближе и вот на этот стул садись, я поговорить с тобой хочу! — предложил я насупленному Силантьеву.

— Борис Мефодьевич, вы не против того, что мы с гражданином Силантьевым пообщаемся в более доверительном формате? — подмигнув Гусарову, поинтересовался я у него.

Не ожидавший, видимо, такого моего финта опер, скорчил удивленную рожу, однако не проявив неудовольствия взялся за ручку двери.

— Я Борис Григорьевич, вообще-то! — не выказав обиды, поправил он меня и вышел в коридор, не забыв плотно прикрыть за собой дверь.

— Видал, с кем приходится работать? — обратился я за сочувствием к юному балбесу. — А про лагерь для несовершеннолетних он тебе не соврал. Хреново там таким, как ты! Особенно первоходам. Ты же еще не судимый?

Подошедший ближе и уже взявшийся за спинку стула Силантьев, отрицательно помотал головой и замер. Возможно, он ожидал продолжения к сказанному мной.

— Да ты садись! — взглядом указал я ему на стул, — Чай будешь?

Неразговорчивый парубок неопределённо пожал плечами и присел на предложенное ему место. А я, испытывая закономерное желание напитать организм влагой, включил чайник в розетку. Потом вернулся на место и расположился за столом.