Чтение онлайн

Настроение Гренэлиса было одновременно радостным и злым, воодушевленным и раздосадованным, и я знал, почему. Потому что у него одновременно и новые интересные затеи, и отсутствие энергии на их осуществление. По нескольку раз на дню он поминал Риеля недобрым словом, грозился вызвать его, и взять ресурсы самолично. Что до меня, так я канцлера не торопил и не приглашал. Установка «ловушки» впечатлила меня, и я подумал, что у дельнейших кеттарских действий тоже есть шансы меня впечатлить.

В основном, я занимался тем, что преобразовывал человеческие останки в магическую энергию, и слушал рассказы титана наук о его работе. И о том, какая Эра Благоденствия наступит, когда ему удастся осуществить свои мечты и планы.

По смене дня и ночи в окошке под потолком я насчитал пятеро суток. Альтея собиралась в башню в ближайшее время, но не демонстрировала расторопности. Впрочем, Гренэлис все равно не позволил бы ей меня обнаружить.

Я спросил у него, не желает ли он использовать меня в качестве донора. Заряжаясь энергией на улице, я мог бы отдавать ему ее. Он сказал, что мои силенки для него ничтожны, и что брать в доноры офицера — все равно, что вспахивать целое поле ради пары грядок моркови. Прозвучало это довольно обидно. Вот так живешь себе нормально, и не знаешь, что твои силенки ничтожны. Надо будет рассказать Ксавьере — ее это знатно позлит.

Мой оптимизм в эти дни достиг невиданных размахов, позволив мне сохранить надежду когда-нибудь повидаться с Ксавьерой.

Риель Сиенте.

Милая она, Альтея Хэмвей — мягкая, как зефирное пирожное. И улыбка ее нежная, вечно смущенная, и ямочка на щеке, и платья изящные, одно другого кукольнее, и походка мелкими шажочками — все это мило. Она очень женственна, в отличие от большинства ниратанок, у которых женственность не в почете. Она экзотична для наших краев.

Общаясь с ней, я почему-то чувствовал себя пожившим, бывалым, тертым, хотя я лишь немногим старше нее. Мне показалось, что она довольно искренна. Ее реакции живые и непосредственные, мысли — наружу. Для придворной дамы это удивительная редкость. Впрочем, для придворной дамы это скорее отрицательная черта, нежели положительная. А для королевы — подавно. Вероятно, я перестарался с выполнением задачи, которую Гренэлис обозначил как «расположить ее к себе, заполучить ее доверие», и теперь она немного отвлеклась от наших дел. Она расслаблена, будто живет в заповеднике бабочек, и цветущее лето продлится вечно. Очень скоро я начну раздражаться этим, поскольку вокруг меня вовсе не сладостный заповедник. Мне совестно перед ней за то, что сознательно втягиваю ее в свое болото, но еще совестнее мне перед Джани. Создатель, как же мне стыдно перед Джани!

Мы по-настоящему познакомились в тот день, когда она спасла меня от койотов. Мне было девять лет, а ей тридцать. Я был чахлым ребенком со слабым здоровьем и без успехов в освоении магической науки, а она была самой дивной женщиной на свете. Меня донимали братья и сестры, более успешные в магии и коммуникации, и даже кошки были со мной странно агрессивными, а она разогнала тех койотов, забредших из степи, так, словно это были тараканы. Она проводила со мной больше времени, чем моя мать, и даже когда я, перепутав заклинания, сломал себе ноги в одиннадцати местах, именно она сидела у моей постели, пока целитель собирал осколки.

Не знаю, что нас объединило, что вырастило эту связь, но очень быстро она стала для меня самым родным человеком. Не было зрелища прекраснее, чем вид ее пыльных ботинок, когда она возвращалась из очередного путешествия; и не было прекрасней аромата, чем запах полыни, разогретой на солнце, который она приносила с собой. Она обнимала меня, едва вернувшись — пыльная, уставшая, и запах полыни от ее одежды так отпечатался в памяти, что с тех пор я улыбаюсь, стоит мне где-то ощутить его.

У нее не было своих детей. Возможно, поначалу она увидела во мне того, о ком она могла бы заботиться — о ком ей хотелось бы заботиться. Но это только поначалу. Время шло. Из чахлого, болезненного и незадачливого ребенка я превращался в юношу со смазливой внешностью, оказавшейся столь притягательной для придворных кокеток. Я не замечал их, я всегда любил лишь одну женщину.

Теперь не вспомнить, когда была преодолена та грань — когда трогательная дружба переросла в нечто совершенно иное. Это казалось таким естественным, таким правильным и само собой разумеющимся, несмотря на откровенный ужас моих родителей, насмешки братьев и сестер, брезгливое закатывание глазок тех кокеток. Мне не было дела до реакции окружающих. Все, что связано с Триджаной, было для меня безусловным счастьем, в сравнении с которым прочее ничтожно.

Мой лучший друг, моя первая женщина, моя единственная любовь.

Теперь она оскорблена моим недоверием, зла на мои секреты. Я так и не рассказал ей о ссоре с кеттаром, и о последствиях ссоры. Да, Джани, я незадачливый, как всегда. В детстве я постоянно терялся в бору за окраиной столицы, падал с балконов дворца, травился ягодами из сада, дружил с городскими мошенниками, а теперь впутался в Гренэлиса. Он сумасшедший, помешанный на своих исследованиях, и люди для него по ценности равны лабораторному инвентарю. Он безумец с неимоверным самолюбием и необъятной обидой на жизнь. Он обижен на мироздание, будто паралитик с мечтой быть знаменитым танцором. Гренэлис — иллюстрация страшного явления — столкновения чувства собственной важности с чувством собственной ущербности. Великий маг без собственной энергии — ошибка, уродец, монстр.

Наш договор действительно был взаимовыгодным. Я получал новые знания, он — энергию. Все было честно. Я забыл о досаде, сопровождавшей меня всю мою историю — досаде от осознания того, что в своей семье я самый незначительный. У меня не было и половины шанса получить пост Первого, потому что моя популярность при дворе была ниже нуля. А ведь хотелось… Гренэлис изменил главное — мое отношение к самому себе. Когда ты способен на то, на что не способен почти никто в мире — это поднимает тебя над твоими собственными слабостями, над грузом неудач, над твоим прошлым и будущим. Стоило мне почувствовать вкус своей силы, как окружающий мир волшебным образом начал считать меня сильным.

Конфликт произошел тогда, когда я узнал о тех его исследованиях, в которые он предпочитал меня не посвящать. Он похищал людей, использовал их в экспериментах, убивал без оглядки — так, словно и не считал живыми. Они были просто материалом, веществами, препаратами. Он брал их, как свежие овощи для обеда. И их было много — не несколько, а именно много.

Я решил прекратить сотрудничество, и сразу заявил об этом. Его это разозлило. Он не для того тратил время на мое обучение, чтобы я столь внезапно и просто разорвал договор. Его первая реакция была довольно импульсивной: он уничтожил камень резерва, что я держал в руке. На мое счастье, тот был уже почти пуст. Полный камень разнес бы меня на миллиарды брызг и лоскутков, а так я получил лишь лопнувшую барабанную перепонку, порезы от осколков камня, оторванные пальцы и ожог.