Чтение онлайн

— Давай питаться, — решил он и ушел в угол к плите поставить чайник на огонь газа. — Голодная мысль суетлива, скоротечна, не разглядишь ее и в руках не согреешь, — он стоял спиной к девочке, чтобы она не могла заглянуть ему в глаза.

— Сюзанна говорила, — слышал он шершавый и колючий голос ребенка, — ты сквозь телескопус ищешь чего-то в небе. Я думаю, ты просто рассматриваешь плесень ржавчины на соседней крыше, — рассмеялась она. — Скажи, звездам холодно?

— Если они не одеты в теплый воздух, то да, холодно.

— А если холод внутри звезды?

— Тогда она сама никого не согреет.

— Ты играешь в астролога-дилетанта? — спросила она.

Иван задумчиво резал булку тонкими кусками, булка в больших руках казалась игрушечной. Колбаса неизвестного состава эпохи постсоциализма распадалась на куски, как ломти глины с черными и белыми точками.

— Да спасет нас удача от отравления, — улыбаясь и крестя пищу, проговорил Иван. — Тебе чай покрепче?

Она кивнула, рассматривая его, большого и странного.

— На что я похож?

— На старое дерево, — девочка осторожно поддувала пар поверх чашки, разглядывая плавающие чаинки и морщившуюся поверхность. — Или ты похож на большой корень из чужой земли. Корявый, в наростах и по нему букашки бегают.

— Если так, тогда ты сегодня играешь в заблудившегося волчонка.

Она кивнула удовлетворенно:

— Город — волчье логово. Большой город — большое логово. У волков и волчиц рождаются детеныши. Их бросают в жизнь, как в прорубь, и забывают о них.

— Зачем же так мрачно о жизни?

— Ты не понимаешь, — терпеливо объясняла она. — Жизнь — отдельно, волки — отдельно. И ничуть не мрачно, вовсе весело — посмотреть, чем все это кончится. Старые волки-придурки заманили всю стаю в ловушку и теперь сами пытаются спастись...

— Н-н-ну, — промычал Иван, теряясь в изумлении, — тебе не больно видеть голые истины?

— Голая истина, — задумалась девочка, — ты не совсем точен. Истина — нагая, это ее естество. Идея — голая, она неприятна, потому что не прекрасна, как самодельное существо. А вот женщина — обнаженная.

— Откуда ты все это знаешь? — нахмурился Иван, догадываясь, что мудрые дети — предвестники бедствий.

— Я бываю в союзе сумасшедших и на разных митингах.

— Не ходить бы тебе туда, нечего тебе там слушать. У тебя голова еще маленькая, не просторная, там даже праведные слова переврутся от тесноты мысли. И я тебе не верю. Таких умных детей не бывает.

Она улыбнулась победно, по-женски:

— Сам ты пришелец.... А вообще я собираюсь жить здесь, у тебя. Мне здесь нравится. И ты — большой и неповоротливый. Как медведь на дереве...

Страж у парадного входа проверил документ Сюзанны, — визитную карточку с фотографией, недавнее введение городских властей для регулирования потребления продуктов питания и носильных вещей. Пищи в городе оставалось лишь для коренных жителей, и визитные карточки — для визита в лавку — должны были предотвратить утечку благосостояния в руки варягов и инопланетян из других населенных пунктов. Пока лейтенант изучал фотографию, взбрасывая взгляд на лицо женщины, подсчитывая совпадение деталей на фотографии и живом виде лица, она смотрела на его лоб и думала, что ему больше подошло бы носить погоны капитана. И сказала об этом.

— Как получится, — скупо ответил страж. — На лифте на третий этаж.

Дверь открыла горничная в цветастом лукавом переднике и пестром вязаном хайратнике на сухих крашеных волосах, — вид горничной должен был подчеркивать, что хозяева лишены каких-либо неприличных поползновений, но обладают чувством живости антуража проживания. Горничная улыбнулась заученной дистанционной улыбкой, обнажив десны и зубы странной формы и цвета, напоминавшие о возможностях стоматологических новаций, и отступила, пропуская Сюзанну в прихожую.

Здесь кубатура пространства, организация его с помощью мебели, мастью и окрасом намекавшей на благосостояние без претензий на роскошь, должна была вызвать у посетителя — если он не принадлежал к данному кругу людей — ощущение личной несостоятельности. В этом, включая горничную — она окинула Сюзанну взглядом с ног до головы, не выказав, однако, своей оценки — была какая-то философия, не очень высокая, но достаточно практическая, вырабатываемая десятилетиями всеохватной власти, и достаточно банальная, почти анальная, чтобы придавать себе большее значение, чем это требовалось для оправдания. Сюзанна тоже — следом — посмотрела на свои истоптанные туфли и перевела взгляд на хайратник горничной.

— Пройдите в гостиную, — сказала горничная, поджав губы, отчего ее лицо сделалось кислым, как сомнительная правота старой девы. — Александр Вениаминович сейчас войдет.

Гостиная тоже была просторной, побогаче, чем прихожая, но обставлена все-таки как-то убого и суетно, недостойно, как все, что в те годы — в те годы, подумала Сюзанна, усвоив привычку отстраняться во времени от всего, что не вызывало сердечного участия, — что окружало в те годы быт и деяния великих партийных вождей подобного ранга. Убожество это было обратной стороной величия ограниченности и не тотчас и не всеми улавливалось, и впечатление скудости этой обстановки вырастало из скрываемого страха владельца показаться смешным и ненужным.

— Здравствуйте, — Александр Вениаминович вошел, улыбаясь и свободный по-домашнему — в рубашке без галстука и в тапочках из оленьей кожи, — брюки на коленях пузырились, и это тоже было актерством. Он величаво и демократично указал на кресло и протянул дрожащую руку быстрым движением и тут же отнял. — Как настроение? — спросил он, улыбаясь знакомой по фотографиям широкой белозубой улыбкой. — Стихия политической дифференциации вас не захватывает? — спросил он, скорее, по привычке, нежели из интереса, — прежде чем пригласить Сюзанну, он, конечно, получил всю возможную информацию из своих компетентных источников.