Сожитель
Шрифт:
– Да вы сели бы. Чаю выпейте.
Гирькин поблагодарил, сел, принял стакан чаю, хлебнул.
– У меня, Софья Ивановна, коренные вопросы не разрешены в смысле жилищном и смысле половом.
Вдова покачала головой, сказала:
– У нас на Якиманке почти в каждом доме эти вопросы. Девки теперь до того стали бойкие, понятливые - срамотища! Некрученые, невенчаные, у каждой по ребенку - получают алименты, ничего не работают, только бегают в кинематограф. Одна - видите - напротив в домишке, третье окно, билась-билась, не может дитя зародить. Так она что придумала: чтобы хахаль ее трудоспособности лишил. Стала его дразнить, стервиться, и он, конечно, пьяный, откусил ей нос, самый кончик, - и теперь ей плотит, несчастный. Вчера приходил под ее окошко, умолял облегчить пенсию. Заплакал, головой бьется о водосточную трубу. А она с грызеным носом, прынцесса, хоть бы оглянулась на окошко; с утра до ночи жует да спит. Нет, я не девица, конечно, но иначе, как старорежимным браком, даже и глядеть не стану на мужчину.
– Современность отвергает идеализм, - отчетливо сказал Гирькин, взаимные сношения должны быть основаны на проверке. Вы партию товара покупаете, вы ведь его пробуете сначала?
– Это так, - ответила вдова.
– А тем более в выборе мужчины.
– Ох!
– Стойте на логической точке зрения, Софья Ивановна: вы на мужчину прицельтесь, попытайте его во всех отношениях. Подошло - к попу!
– Чего же его пытать? Мужчину сразу можно определить, по тону голоса... Вот тоже вы скажете!
– Вдова вдруг сладко потянулась, усмехнулась, одернула свитер.
– Софья Ивановна, нельзя знать - где найдешь, где потеряешь... Современная научная мысль говорит: за все надо хвататься с интересом...
– Это как так хвататься?
– Вдова даже рот раскрыла, глядела на Гирькина. От самоварного пара по окошкам ползли слезы. Гирькин тоже запотел, и вдове стало казаться, что сквозь пар он скалится весело, блестит глазами - бес лукавый. Хотела перекреститься - не поднять руки; успею - подумала. Стало ей смерть любопытно, сердце - бух - замерло, бух замерло. Вдову одолел грех.
– А ведь года-то уходят, - урчал прекрасный Гирькин из-за самовара.
Многое еще он говорил. От иных слов вдова вздрагивала, потуплялась в заповедном наслаждении. Когда же Гирькин вдруг стал прощаться, она проговорила лениво:
– Безусловно, если вам ночевать негде - как-нибудь у меня устроим. Не в смысле уплотнения, потому что площадь у меня законная, а так, чтобы просто человек не погиб, пока обглядится, да то, да се...
Часа через два Гирькин, забежав к трепушкам за книгами и тетрадями, веселый и румяный, опять появился на Якиманке. Вдова ждала его у окна. Увидела - откинулась.
Варвары на кухне след простыл. Гирькин сам поставил самовар, сбегал за ситником, затопил печку и в сумерках, без огня, беседовал задушевно, улещал вдову:
– Какая роскошь - ваше помещение! Какое удовольствие сидеть близко около вас! Ах, Софья Ивановна, надо ловить минуты жизни...
Без нахальства, семейственно, он поцеловал вдову в щеку, в шею и даже в затылок под косу. И само собой вышло: прокуковала на охрипших за годы революции часах деревянная кукушка десять - и Гирькин со вдовой очутились на пышных перинах; прикрылись от превратностей жизни громадным, как печь, одеялом. Чего еще было желать человеку?
Утром, в самом наилучшем расположении духа, Гирькин приловчился бежать в университет. Вдова подняла брови выше головы. "Вы куда?" И заморгала. Ничего не поделаешь - он остался. Утешал ее. Опять пили чай. Вдова вместо свитера надела шерстяное голубое платье старорежимного фасона с гипюром. На ногах ковровые туфли. И все нет-нет, да и присаживалась к Гирькину на колени. Обняв, глядит в глаза странно, вопросительно.
– Ну что? Ну что еще тебе нужно?
– спрашивал Гирькин, трепля ее за косу.
Весь день мочил, плюхал за окнами ноябрьский дождик со снегом. День и ночь промелькнули. Наутро Гирькин собрался в вуз, вдова опять брови подняла - и плакать.
– Да ведь надо же мне делом когда-нибудь заняться, - сказал Гирькин.
– Уйдешь - раздумаюсь, сама не знаю что натворю, - ответила вдова грудным голосом.
Поглядел Гирькин за окна, не пошел в вуз. На кухне Варвара, как молнии, кидала кастрюли, скалилась белыми зубами:
– Дорого вам въедет жилая площадь, товарищ Гирькин.
– Пустяки, я вдову обломаю.
– Посмотрим.
Попробовал Гирькин заниматься дома, - Софья Ивановна молчит, как мертвая, у него за спиной, неслышно подкрадется, книжку - хлоп и глядит, будто спрашивает: "Да кто ты, кто?"
Думал он, что она скучливая, поминутно нужно ее развлекать. Нет. Неправильно. Вдова скучать не умела. С удовольствием садилась у мокрого окошка в сумерках и зевала по полсотне раз без перестановки. У Гирькина даже во рту приторно, в теле истома. Нет, нет. Вдова терпеть не могла ни шумного, ни бойкого. Но едва Гирькин наморщит лоб - значит, раздумался, уединился, - она тут как тут, с вопросом, с тревогой.
– Да не брошу я тебя, успокойся, Софья Ивановна.
– Этого я меньше всего боюсь.
– Пусти, я схожу в университет. Ну, хоть политграмоту дай поучить. Не могу я весь век только за ситником бегать. Я погибну.
– Потерпи немного. Обвенчаемся - ходи куда хочешь.
– Ну, давай обвенчаемся.
– Не могу еще.
– Почему? Я не бродяга, сама видишь...
– Не могу, говорят тебе... Боюсь...
– Чего, чего ты боишься?
Вдова перепугалась - видимо, сказала лишнее. Он схватил ее за плечи, тряс, как грушу. Она губы стиснула, побледнела, молчала.
В тот же день шел он домой под дождем, нес ситник. Малая Якиманка не Париж: все же засосала Гирькина тоска по людям, по улицам. С умилением даже трепушек вспомнил. Раздумался, влез у ворот в лужу, промочил ноги. Варвары на кухне след простыл. Гирькин снял воровы башмаки, пошел в носках к себе. Видит, дверь приотворена, в комнате жидкий, необыкновенный свет. И чей-то чужой голос бормочет, причитывает.
Гирькин обомлел у дверной щели: перед угольником горят три лампады, Софья Ивановна стоит в черной шали, руки прижала к груди, дико глядит на огоньки. Около на табуретке лежат книжки Гирькина, и над ними нагнулась отчитывает их сморщенная старушонка. В руке кропило, - кунает его в медный кувшин и кропит на книги.