Чтение онлайн

— Ох, Эвтибида.., один поцелуй.., дай мне… Ох, Эвтибида…

— Я спешу! — ответила гречанка, проходя мимо умирающего и бросив на него равнодушный взгляд.

— А!.. Молния… Тора.., пусть испепелит тебя! — закричал, напрягая последние силы, Эномай. — Теперь.., я все понимаю.., подлая куртизанка!.. Спартак ни в чем не виновен… Ты — злое чудовище!.. Будь проклята!., прокля… — не договорив последнего слова, он упал мертвым.

Эвтибида повернулась к нему и увидев, что он уже умер, с жестом проклятия, воскликнула:

— В ад!.. И как тебя я увидела умирающим в отчаянии, так пусть вышние боги дадут мне увидеть последнее издыхание гнусного Спартака!

И она направилась в ту сторону, откуда доносился отдаленный шум новой битвы.

Исход начавшегося между Спартаком и Геллием сражения не мог вызвать никакого сомнения. Эвтибида, пробиравшаяся среди трупов к полю битвы, уже издали увидела, как слабо сопротивлялись римляне непреодолимому натиску гладиаторских легионов, которые обходили справа и слева фронт консульского войска, чтобы атаковать неприятеля с флангов.

В то время, как смелая женщина наблюдала битву, мимо нее промчалась белая лошадь с голубым чепраком и изящной сбруей; она неслась очертя голову, с широко раскрытыми глазами и настороженными ушами, бросалась от страха во все стороны, перескакивая через убитых и натыкаясь на них.

Эвтибида узнала эту лошадь: она принадлежала Уцилиаку, юному контуберналию Эномая, который пал на ее глазах одним из первых в кровопролитном утреннем сражении. Так как один из ее трех коней был тоже белый, она сразу увидела, как полезна в ее коварных планах может быть эта лошадь.

Она побежала в ту сторону, где металась лошадь и, прищелкивая языком и пальцами, стала звать ее.

Но благородное животное, вместо того, чтобы послушаться и подойти к куртизанке, в страхе убегало все дальше. Внезапно, споткнувшись о трупы, лошадь упала. Эвтибида подбежала к ней и схватила за уздечку.

Животное, поднявшись на ноги, стало вырываться из рук Эвтибиды, но девушка крепко держала его, успокаивая ласками и словами, и разгоряченный Коно постепенно успокоился, позволил гречанке погладить себя и совершенно покорился ей.

В это время ряды войска консула Геллия, разбитые и окруженные со всех сторон возраставшими силами гладиаторов, в беспорядке отступил к полю, где они утром громили германцев; их яростно преследовали солдаты Спартака, которые со страшным «барра!» и дикими криками смыкались все теснее и теснее вокруг римлян, чтобы уничтожить их и отплатить за гибель десяти тысяч товарищей.

Громкие и яростные крики сражавшихся слышались все ближе. Эвтибида, наблюдавшая битву злыми глазами, воскликнула вполголоса:

— Ax!.. Клянусь величием Юпитера Олимпийского!. Это несправедливо! Я столько сделала, чтобы удалить из гладиаторского лагеря германцев, в надежде, что за ними последуют галлы, а галлы остаются; устроив так, чтобы эти десять тысяч были уничтожены Геллием, я надеялась, что Спартак будет захвачен обоими консулами в железное кольцо, но он является со всеми своими силами, чтобы разбить Геллия, а покончив с ним, он бросится на Лентула, если только он уже этого не сделал!.. Неужели он непобедим, о Юпитер Мститель? Неужели он непобедим?..

А преследуемые римляне, продолжая еще сопротивляться, подходили все ближе и ближе к полю утреннего побоища. Эвтибида, с бледным от досады и гнева лицом, шла, ведя за узду белую лошадь Уцилиака, к месту, где лежало безжизненное тело Эномая; здесь она остановилась и, вынув из ножен маленький и острый меч, быстро вонзила его дважды в грудь несчастного коня. Раненое животное отскочило назад с пронзительным отчаянным ржанием, сделало несколько прыжков, упало на передние ноги и вскоре в страшных судорогах околело.

Тогда гречанка легла на землю возле коня, под шею которого подсунула одну ногу так, как будто всадница и лошадь упали здесь, пораженные неприятелем, первая — тяжело раненная, вторая — бездыханная.

Шум сражения приближался к месту, где лежала Эвтибида: по диким крикам галлов и жалобным возгласам латинян она все больше убеждалась, что римляне потерпели окончательное поражение.

Вскоре римляне обратились в паническое бегство; гладиаторы преследовали их с яростью, усилившейся при виде поля, покрытого трупами германцев. Римляне потерпели полный разгром: они потеряли убитыми свыше четырнадцати тысяч человек; армия Геллия была совершенно уничтожена, и сам он, раненый, спасся лишь благодаря быстроте своего коня. Римляне разбежались и рассеялись во все стороны, потеряв обоз и знамена.

Радость гладиаторских легионов по поводу этой блестящей победы была омрачена печалью о гибели германцев. Спартак не только запретил праздновать победу, но приказал, чтобы войско соблюдало траур в течение всего дня.

На следующее утро после этого двойного сражения гладиаторы приступили к сожжению трупов своих павших братьев: было разложено много костров, на которых сотнями сжигались тела убитых гладиаторов.

Вокруг костра, предназначенного только для трупа Эномая, собрались молчаливые и грустные командиры, и четырехугольником выстроились легионы.

Гигантское тело храброго германца, обмытое и умащенное мазями и благовониями, которые присланы были по требованию Спартака испуганными жителями соседнего города, завернутое в белый саван из тончайшей шерсти и покрытое массой цветов, было положено на костер. Спартак весь бледный, с глубочайшей печалью в душе, произнес речь, голосом, прерывающимся от рыданий. Восхваляя Эномая, он напомнил о его храбрости, о его неукротимом мужестве и честнейшем сердце. Затем, взяв факел, первый зажег костер, который вскоре запылал тысячью красноватых огненных языков.