Чтение онлайн

Триклиний задрожал от дружных аплодисментов.

Их прервал Сулла, воскликнув пьяным голосом:

— Hv-ка, Спартак, ты — самый сильный, подними щит одного из этих павших в бою, возьми меч мертвого фракийца и докажи свою силу, сражаясь один против четырех, оставшихся в живых!

Предложение Суллы было встречено шумным одобрением. Бедный же рудиарий был ошеломлен словно его хватили дубиной по шлему.

Он подумал, что ослышался или потерял рассудок и остановился с неподвижными глазами, устремленными на Суллу, с бледным лицом.

Он заметил необыкновенное волнение Спартака и вполголоса прошептал ему:

— Смелее!..

Рудиарий вздрогнул при этом слове, дважды обвел глазами вокруг себя, затем повернулся в сторону Суллы и сказал:

— Но.., великий и счастливый диктатор.., я позволю себе обратить твое внимание на то, что я уже не гладиатор: я — рудиарий и свободен, а у тебя исполняю только обязанности ланисты твоих гладиаторов.

— Ха, ха!., ха!.. — разразился пьяным и язвительным смехом Сулла. — И ты гот самый храбрейший Спартак? Ты боишься смерти, боишься!.. Презренное отродье гладиаторов!.. Но клянусь палицей Геркулеса-победителя, ты будешь сражаться, — добавил Сулла после короткой паузы и, ударив кулаком по столу, повелительным тоном продолжал:

— Кто тебе подарил жизнь и свободу, трусливый варвар?… Разве не Сулла?.. И Сулла тебе приказывает сражаться… И ты будешь сражаться!.. Клянусь всеми богами Олимпа.., ты будешь сражаться!

Спартак несколько раз чувствовал, что его подмывает схватить меч одного из убитых и броситься с быстротой молнии, с яростью тигра на Суллу и изрубить его в куски. И каждый раз с трудом, каким-то чудом он сдерживал себя.

Наконец, он машинально, почти не понимая, что делает, испустил вздох, похожий на звериный рев, поднял щит, схватил меч и дрожащим от гнева голосом громко проговорил:

— Я не трус и не варвар, и я буду сражаться, чтобы доставить тебе удовольствие, о Луций Сулла, но клянусь тебе всеми твоими богами, что если, к несчастью, мне придется ранить Арторикса…

Пронзительный женский крик внезапно прервал безумную речь гладиатора. Внимание всех присутствующих обратилось к тому месту, откуда этот крик раздался.

В глубине залы, в стене позади обеденных лож, к которой Сулла и многие гости сидели спиной, на пороге двери, белая как мел, прямо и неподвижно стояла Валерия.

Спартак был у нее, когда раб явился за ним от имени Суллы. Этот вызов и в такой час удивил рудиария и сильно испугал Валерию. Она решила, что Спартаку угрожает опасность более серьезная, чем та, которой он подвергался. И Валерия, побуждаемая любовью к фракийцу, откинув в сторону все доводы приличия, все правила осторожности и предусмотрительности, пошла в триклиний, где в этот вечер шел кутеж.

Стоя в дверях за портьерой, матрона присутствовала при диком сражении гладиаторов и при всей последующей сцене, разыгравшейся между Спартаком и Суллой.

Когда она увидела, что Сулла стал принуждать Спартака сразиться с Арториксом, которого, как ей было известно, Спартак сильно любил, когда она услышала начало его возбужденной речи, которая не могла окончиться иначе, как угрозой и проклятиями по адресу Суллы, ей стало ясно, что без ее немедленного вмешательства Спартак неминуемо погибнет.

И испустив крик, исходивший из самого сердца, она привлекла к себе внимание всех гостей и Суллы.

— Валерия!.. — воскликнул тот в изумлении, пытаясь подняться с ложа, к которому, казалось, пригвоздили его тело пары яств и фалернского вина, — Валерия!.. Ты!!. Здесь.., в этот час?..

Все встали или пытались встать, так как не могли сохранить равновесие, и более или менее почтительно, но молча приветствовали матрону.

Ювентина, отпущенница, сперва покраснев, как пурпуровая ткань, а затем страшно побледнев, как-то потихоньку, незаметно соскользнув с ложа, через несколько мгновений оказалась под столом, совершенно укрытая скатертью.

— Привет всем, и пусть боги покровительствуют Сулле и его друзьям, — сказала Валерия спустя минуту, в течение которой она обвела быстрым взглядом огромную залу и постаралась успокоиться. Тем временем она обменялась взглядом взаимного понимания со Спартаком. Рудиарий, не начиная боя, стоял, устремив на нее взор; ее появление в этот момент казалось ему чем-то небесным, сверхъестественным.

Сулла с недоумением остановил свой взгляд на матроне, а она, улыбаясь, обратилась к нему:

— Ты столько раз приглашал меня на пирушку, о Сулла, что сегодня вечером я, не будучи в состоянии заснуть на своей постели и слыша отдаленный шум вашего пира, решила надеть застольное платье, зайти выпить чашу дружбы и уговорить тебя ради твоего здоровья уйти в свои комнаты, не позже часа первой зари. Но придя сюда, я увидела сверкание мечей и лежащие на полу трупы. Что же это наконец? — воскликнула с жаром и с чувством глубокого негодования матрона. — Вам недостаточно бесчисленных жертв в цирках и амфитеатрах, и вы с диким наслаждением воскрешаете запрещенные варварские обычаи, вышедшие из употребления? Веселясь, вы хотите упиваться предсмертными муками, повторять губами, сведенными от вина, судороги губ, сведенных огнем агонии и отчаянием?

Все молчали с опущенными головами, и сам Сулла, который сперва пытался связать несколько слов, кончил тем, что замолчал, подобно обвиняемому, уличенному своим обвинителем.

Только гладиаторы, и в особенности Спартак и Арторикс, ласкали Валерию взглядами, полными любви и благодарности.

— Ну-ка, вы, — сказала после минутного молчания жена Суллы, обращаясь к рабам, — уберите немедленно отсюда эти трупы, похороните их; вымойте пол, обрызгайте его маслами и благовониями, да налейте в мурринскую чашу Суллы фалернского и передайте ее в круговую гостям ч знак дружбы.

Рабы спешно повиновались Валерии, а гладиаторы удалились.

И среди гробового молчания чаша дружбы, в которую лишь очень немногие из гостей кидали лепестки роз, обошла пирующих; затем молча и пошатываясь, все постепенно вышли из триклиния; одни разошлись по комнатам, назначенным в этом огромном дворце для гостей, другие отправились в соседние Кумы.

Сулла успел вновь свалиться на ложе и молча лежал, как будто погруженный в глубокое размышление, хотя в действительности он находился в пьяном отупении. Валерия, встряхнув его, сказала: