Чтение онлайн

— Ща, — отозвался Сергей, вставая с нар. Надел ботинки. Руки непроизвольно сделали движение — завязать шнурки.

Наблюдательный милиционер усмехнулся. К заключенному под стражу он относился с пониманием — сам торчал в Чечне полгода.

— Пошли, Серега...

Кабинет следователя, где обычно проходили допросы и беседы с адвокатом, был устроен на манер кабинетов в Следственном управлении ФСБ. Место допрашиваемого находилось справа от двери, открывающейся вовнутрь, так, чтобы случайно заглянувший не увидел, кто находится у следователя.

Сейчас возле кабинета стояли два высоких плечистых парня.

— Лицом к стене. Руки за голову, — распорядился один из них — рыжеватый, с вдавленной переносицей. Он обыскал Сергея и разрешил опустить руки. — За мной. — Он шагнул в кабинет, посторонился и указал на стул. — Садись.

Климов оказался на привычном месте. Когда парень вышел, он глянул на человека, сидящего за столом следователя; место за небольшим столом, где обычно находился адвокат, сейчас пустовало.

Он не мог дать хоть сколько-нибудь точной характеристики на этого человека, отметил лишь его волевой подбородок, императивный взгляд, довольно капризный изгиб губ.

У Паршина не было причин опасаться идти на контакт с «рядовыми». Практика показывала, что именно они и «молчали больше всех». Может, по причине большей боязни. К тому же обработка на самом высоком уровне давала больший результат, накладывала ответственность. Это как получить приказ не от командира взвода или роты, а лично от главнокомандующего. После такого «зомбирования» люди из шкуры лезут.

Сергей Климов сразу отмел версии о новом адвокате и следователе. Этот властный человек, еще не произнесший ни одного слова, отчего-то внушал страх. Но он, как ни странно, истекал по мере того, как густой баритон генерала набирал обороты.

— Ты понимаешь, что ты позоришь не только спецназ и армию, но и Верховного главнокомандующего?... Вот из-за таких, как ты, ящик моего стола не бывает пуст. Меня зовут Александром Петровичем. Я являюсь помощником Верховного — но к Минобороны отношения не имею. Я знаю, когда тебя бросили. Когда ты получил приказ об уничтожении свидетелей. И это, на мой взгляд, было оправданно.

Сергей был в полной растерянности. Впервые за эти восемь дней он слышал слова об оправдании. И явственно услышал звук... падающего ножа.

Нож упал.

Торопился этот человек или нет, но он здесь. Для того, чтобы Клим... вернулся с войны. На глаза спецназовца набежала соленая пелена, стало трудно дышать. Грудь переполняла смесь благодарности и отчаяния. Пока что в равной пропорции. Но вот тоска стала с позором уступать признательности, и Клим заплакал...

Он еще молодой, ему всего двадцать один год. Он рано повзрослел — война заставила, он считал свое взросление искусственным. Часто напускал на себя суровость, но отчетливо понимал, что она не настоящая, а лишь маска. Мечтал о доме, где хоть на короткое время вновь станет «пацаном», а потом повзрослеет уже по-настоящему. Время не терпит договоренности? Ерунда, он договорится с ним.

Прав, прав этот человек: Клима бросили. А он здесь для того, чтобы подобрать. И он не падальщик, не стервятник. Он называет Сергея ласково: «Ну, ну, успокойся, сынок...» И снова в его голосе звучит металл — но мягкий и ковкий, как золото.

— Я дам тебе будущее и возможность забыть о прошлом. Но о нем буду помнить я. В моей власти вернуть его. Понимаешь, о чем я говорю? Я тебе даю шанс на новую жизнь. Ты не виноват перед обществом, виновата война.

А Сергей мысленно поддерживает разговор:

«Но рано или поздно мое прошлое вскроется».

И будто слышит ответ генерала:

«Какое прошлое? За тобой нет судимости».

«А трупы?»

«А на ком их нет? Разве спецназ не убивал? А ты как раз из этой когорты, если кто и способен понять, то свои, спецназовцы, среди которых ты вскоре окажешься».

Климов вздрогнул. Неужели генерал умеет читать мысли? Или это он сам произнес свои мысли вслух?

Нет, он не мог ослышаться: «...среди которых ты вскоре окажешься».

— Отслужишь оставшиеся два-три месяца, вернешься домой. Я буду приглядывать за тобой. А когда потребуется, ты снова наденешь форму. Или возьмешь в руки оружие. Выбора у тебя нет.

Двадцать один год...

Возраст не позволял спросить, с какой целью он снова наденет форму, возьмет в руки оружие.

— Пока ты живешь прошлым, но завтра начнешь жить настоящим — не где-то за колючей проволокой...

Двадцать один год...

Возраст не позволял задать вопрос о бесплатном сыре. Но какие могут быть вопросы, когда всего четверть часа назад у него не было никакого будущего, а лишь горечь, насквозь пропитавшая душу. Срубленное и обработанное дерево, пропитанное вонючим составом, превращается в обычную шпалу, стонущую под тяжестью поездов. А ведь недавно оно весело шумело под теплым ветром.

Перед глазами не серые стены камеры, но бескровное лицо матери, которая вот уже сейчас начинает приучать себя ждать сына с войны долгие годы. О каком выборе может идти речь? Прав генерал: выбора у Сергея не было. Он всего лишь человек, принадлежащий к единственному на этой планете виду, который испытывает к себе жалость. И как утешение за эту «ошибку природы» — способность испытывать жалость к другим. Но не всегда.

— Мне придется вытаскивать весь твой расчет. В ком ты уверен больше всего? Назови двух-трех человек.

Клим назвал Василия Серегина, Романа Трегубова и Юрия Аденина. Но по другой причине. Вряд ли он был уверен в них больше остальных. Просто они наравне с ним были главными виновниками той трагедии.

Назавтра освободили не только их, но и весь расчет старшего сержанта Климова. Генерал Паршин свое слово сдержал.

Дагестан, Пионерский

Не замечая, Михаил Артемов часто качал головой, дополняя полученную информацию личными «выкладками». Ступив на путь преступлений, бойцы из группы Климова не могли свернуть с него по нескольким причинам. Они обязаны были отработать свои несостоявшиеся сроки. Кто-то откровенно прятался от мстительных родственников погибших, объявивших спецназовцам вендетту. А терпения у «абреков» хватало, они могли ждать годами.