Спин
Шрифт:
— И ты спокойно говоришь это мне?
— Я говорю то, во что верю.
— А то, что я посвятил свою жизнь созиданию того, что ты разрушаешь, не имеет никакого значения?
Джейсон чуть помедлил с ответом:
— В конечном счете не имеет. Не имеет никакого значения.
— Джейсон, что с тобой происходит? Ты совершаешь ужасающую ошибку…
— Не думаю, что это ошибка.
— И ты должен нести за нее ответственность.
— Разумеется.
— Ты понимаешь, что в случае неудачи станешь козлом отпущения?
— Понимаю.
— Ты взойдешь на костер.
— Что поделаешь.
— Я не смогу тебя защитить.
— А когда ты мог?
В «Перигелион фаундейшн» я возвращался с Джейсоном в его машине, редкой германской марке с топливным элементом. Большинство производителей считали, что будущего, о котором стоит заботиться, у землян больше нет, и большинство водителей — я в их числе — нещадно жгли бензин и воздух. Мимо нас по левой полосе проносились трудящиеся граждане, спешащие добраться домой до наступления темноты.
Я сказал ему, что собираюсь оставить фирму и основать собственную практику.
Джейсон некоторое время помолчал, следя за дорогой, над которой в перспективе поднимались лужи миражей из раскаленного воздуха.
— Какой смысл, Тайлер? — спросил он, наконец. — «Перигелион» протянет еще не один год, бюджет позволяет тебя держать. Могу тебя и частным образом принанять, если надо будет.
— Вот-вот, если надо будет. Во мне нет особой нужды. Я чувствую, что способен на большее.
— Скучно, что ли?
— Хочется и пользу приносить.
— Ты не чувствуешь себя полезным? Если бы не ты, сидеть бы мне сейчас в инвалидной коляске.
— При чем тут я? Это заслуга Вана. Я лишь шприцем работал, как медсестра.
— Не сказал бы. Ты провел меня сквозь мучительные процедуры, поддерживал меня во всех отношениях. И я это ценю. Кроме того… Иной раз и словом перекинуться надо с кем-то, кто не стремится меня купить или продать.
— Брось, Джейс. Вспомни, когда мы последний раз беседовали.
— И если я одолел один медицинский кризис, то может случиться и другой.
— Нет, Джейс, ты теперь Четвертый, врач тебе потребуется лишь через полсотни лет.
— И знаете об этом только ты да Кэрол. Еще одна причина, по которой мне не хочется тебя отпускать. — Пауза. — Почему бы тебе самому не пройти эту процедуру? Перейдешь в Четвертые, получишь лишних полсотни лет, а то и больше.
Конечно, можно было бы. Но за эти пятьдесят лет гелиосфера распухающего Солнца проглотит Землю.
— Я хотел бы приносить пользу сейчас.
— Ты окончательно все обдумал?
И-Ди сказал бы: «Оставайся. Твоя работа — следить за ним».
И-Ди много чего сказал бы.
— Окончательно.
Джейсон, держась обеими руками за баранку, всматривался в дорогу, и она его, судя по выражению его лица, не радовала.
— Что ж, мне остается лишь пожелать тебе удачи.
В день, когда я покидал «Перигелион фаундейшн», обслуживающий персонал устроил для меня прощальную вечеринку в одном из нечасто теперь используемых конференц-залов. Меня осыпали дождем сувенирной мелочи, характерной для таких участившихся в последнее время прощальных вечеринок: крохотный кактус в художественно оформленном горшочке из темной терракоты, кружка для кофе с лихим росчерком моего имени, белого металла медицинский значок-кадуцей, змеи которого слились в страстном поцелуе…
Джейсон появился вечером с подарком совершенно иного плана, зажав под мышкой картонную коробку, перевязанную разлохмаченной джутовой бечевкой. Он предложил мне открыть коробку, и я обнаружил внутри около фунта бумажных документов и шесть немаркированных дисков оптической памяти.
— Джейс…
— Сплошная медицина. Можешь рассматривать как учебник.
— Что за медицина? Он ухмыльнулся:
— Из архивов.
— Марсианских? Джейс кивнул.
— Но это же секретно…
— Ха! Формально секретно, конечно. Но ты ведь знаешь, Ломакс засекретил бы и номер экстренной помощи, если бы смог. А тут такие штучки… Этим можно вышибить с рынка «Пфайзер» и «Илай Лили». Меня моя гражданская совесть почему-то совершенно не заедает. А что, тебя мучают патриотические сомнения?
— Нет, но…
— А главное, Ван вовсе не стремился это засекретить. А потому я ссужаю данными из архивов народ, которому доверяю. Ты за это не в ответе. Глянь, если интересно, выкинь, если нет.
— Ну, благодетель, спасибо. С твоими подарками как раз в каталажку угодишь.
Его улыбка расширилась:
— Я верю, что ты все сделаешь как надо.
— А как надо?
— Ну, там сообразишь. Я в тебя верю. После перехода…
— Что?
— Я как-то яснее все вижу.
В объяснения он не вдавался.
Коробку я засунул в багаж. Меня подмывало надписать ее на манер тех коробок, которые мать хранила на этажерке.
Репликаторы казались медленными даже в сравнении с терраформингом мертвой планеты. Прошло два года, прежде чем до нас дошел сигнал из-за Плутона.
Репликаторы, едва затрагиваемые светом и притяжением Солнца, делали свое дело, росли и крепли, согласно программам, заложенным в их сверхпроводящем эквиваленте ДНК, питались временем, льдами, углеродистыми и некоторыми другими элементами — все это ради того, чтобы «позвонить домой», сообщить родителям о самочувствии и успехах. Однако первым спутникам, запущенным за оболочку «Спина» для слежения за репликаторами, не хватило срока жизни, чтобы дождаться этого звонка.
В течение этих первых двух лет я нашел партнера, сработался с Гербертом Хакимом, прибывшим в Штаты из Бенгалии, врачом с добродушной улыбкой и мягкой манерой речи, окончившим интернатуру в год посещения Ваном Большого Каньона. Мы переняли практику в Сан-Диего, сменив ушедшего на пенсию терапевта. Хаким легко находил общий язык с пациентами, но к общению вне практики не стремился, со мной тоже редко встречался в нерабочей обстановке, а самый «нескромный» вопрос, который я от него услышал, относился к моей «сверхтелефонизации». Хаким с обычной своей улыбкой поинтересовался, для чего я таскаю с собой два мобильника.