Чтение онлайн

Белосельцев удивился своему вчерашнему унынию, растерянности перед духами мглы. Их не было, они растаяли в свете яркого желтого солнца, от гула яростной, живой, охваченной огненными протуберанцами толпы. С этой толпой, в ней и над ней, витали иные силы. Духи света. Духи солнца, сопротивления и борьбы. Трибун, маленький, хрупкий, казался Белосельцеву окруженным сиянием, словно на нем был пернатый шлем и блистающий доспех.

– Братья!.. – вещал в мегафон Трибун. И толпа, состоящая из сестер и братьев, откликалась радостным рокотом.

Белосельцев увидел, как, отвлекаясь от Трибуна, от его мегафонного клекота, взволновалась толпа. Головы развернулись все в одну сторону. Из аллеи парка, из-под тенистых деревьев, на солнце стал выходить нарядный строй. Курчавые папахи, золотые и серебряные погоны, алые лампасы, начищенные, громко топающие сапоги. Казаки, строем, лихо, громко, сверкая на поворотах позументами, золотым шитьем на погонах, приближались к толпе. Люди, расступаясь, радостно ахая, пропускали молодцов. Впереди, картинно поднимая колени, словно гарцуя, то и дело оборачиваясь к строю лицом, шел командир – рыжая, в солнечных кольцах борода, пунцовые губы, острые голубые глаза, шашка в кожаных ножнах.

Белосельцев узнал казака Мороза. Залюбовался его узкой талией и сильными плечами, золотыми нитями в его бороде и усах. Казак знал, что он хорош, красив, любим толпой, что его появление вызывает ликование. Повернулся к строю, продолжая шагать, вознес над головами свой грозный, певучий командирский рык, на последнем выдохе обрушил его вниз:

– Сотня-а-а!.. Левое плечо вперед!.. За-певай!.. – и, поддерживая грациозно шашку, увлекая за собой нарядный слаженный строй, выдохнул сквозь золотые усы грянувшую, подхваченную строем песню:

Народ ахал, улыбался. Гармонист, крутанув чубом, ударил по своим перламутровым кнопкам, развел и сдвинул малиновые меха и вслед удалявшейся сотне, ее золотым погонам и бараньим папахам запел:

– Казаки, казаки! Едут, едут по Берлину наши казаки!..

Белосельцев вместе со всеми ликовал, любовался. Появление этих нарядных, сильных, веселых людей не оставляло следа от вчерашней подавленности, одиночества.

«Я заблуждался, – радостно думал Белосельцев, двигаясь в толпе мимо белого сахарного фасада. – Я не одинок!.. Народ не испуган!.. Его все больше и больше!.. Вся Москва будет здесь!.. Узурпатору неизбежный конец!..»

Он увидел, как уверенно, плотно движется новая группа защитников. Впереди – Офицер, худой, напряженный, с играющими желваками, маленькими колючими усиками. Следом слитно, строем, с хорошей выправкой – военные, немолодые, но бодрые, все в форме, с погонами, с красными звездами на груди, эмблемами офицерской организации. Народ радостно зашумел, расступился, повлекся следом за этой уверенно шагающей группой.

– Армия, слава богу, с нами! – сказал стоящий рядом с Белосельцевым пожилой интеллигент в мягкой шляпе, с артистическими вьющимися волосами. – Если армия с нами, то это уже победа!

– Уральский военный округ поднялся, – сообщил суровый, в военном френче человек, по-видимому, владеющий политической информацией. – Пришла шифрограмма Руцкому. И Северный флот подымается!

– Сколько терпеть можно! – гневно откликнулся интеллигент. – У армии терпению пришел конец! Я вместе с ними пойду, дайте мне автомат!

– Не надо вам автомат! – строго успокаивал его человек во френче, знающий всю полноту информации. – Армия сама свое дело сделает. А гражданским в это дело встревать не следует!

Их отодвинуло, заслонило другими людьми и лицами, взволнованно провожавшими строй офицеров, первых вестников поднявшейся на защиту Конституции армии.

«И здесь я был неосведомлен, заблуждался! – корил себя Белосельцев и одновременно радовался своим исчезающим заблуждениям. – Я не угадал в Офицере настоящего политика и организатора. Да и как я мог знать о подпольной работе в армии, о нелегальных связях с командирами частей, с командующими округов и флотов! Только теперь эта работа себя обнаружит, и я скоро это увижу!»

Он даже приподнялся на носки, оглядывая через головы окрестные улицы: не задымит ли где-нибудь синяя гарь солярки, не возникнет ли сквозь деревья зеленая броня транспортеров, их ребристые корпуса и пологие башни, и колонна на упругих колесах, осторожно раздвигая толпу, вкатит под красным знаменем на пустое пространство, нацелит пулеметы в разные стороны, к мэрии, к американскому посольству, к мосту, предотвращая возможность штурма.

А из аллеи парка, из-под золотистых шелестящих лип и кленов выходила новая шеренга, новая рать. Повзводно, с командирами впереди, в камуфляжах, в тяжелых, громко стучащих бутсах. Рослые, мускулистые, с бритыми затылками, молодые, загорелые. Это красивое воинство, вызвавшее немедленный восторг толпы, возглавлял Вождь, невысокий, гибкий, казавшийся маленьким среди здоровяков-соратников. Белосельцев помнил, как сидели они под тенистым деревом влажного летнего леса, цветок гераньки, как крохотный фонарик, светил из темной травы. Их разговор был о чем-то важном, теперь позабытом, но касавшемся этого осеннего дня, белоснежного дворца, их неизбежной встречи. Вождь оглянулся на шеренгу. Негромко скомандовал. Строй хрустнул враз башмаками и замер. Белосельцев увидел среди одинаковых пятнистых фигур знакомое юное лицо. Николай, тот чистый и милый юноша, который не оставил его во время тяжкого бега. Белосельцев искал его взгляд, хотел встретиться с ним глазами, сделать знак. Но один из командиров вышел из строя. Зычно, нараспев, словно наматывал на кулак тягучую воловью жилу, скомандовал:

– Ста-а-но-вись! – И, сделав шаг в сторону, уступил место Вождю. Тот, маленький, хрупкий, голубоглазый, выбросил в приветствии худую, заостренную руку, выкликнул:

– Слава России!

Строй рыкнул, громыхнул, выдохнул жарко и страстно:

– Слава России! – И множество сильных рук вытянулось навстречу вождю. И на каждой была черно-красная, с белым вкраплением эмблема. Восьмиконечная звезда Богородицы, сплетенная с мистической свастикой.

Строй развернулся и ушел в толпу и дальше, к подъезду, проникая сквозь белые стены и стеклянные входы внутрь дворца, наполняя его молодой энергией.

«Духи Света!» – повторял Белосельцев, провожая исчезающую молодую рать.

Если накануне, на ночном пустыре, он острым страданием и мукой чувствовал господство чужих и враждебных сил, их потустороннюю природу, их бестелесную голубизну и губительную для жизни суть, то теперь своим радостным дыханием, сильным и глубоким биением сердца он ощущал прибывающую сюда светлую дееспособную силу. Светоносные духи, чья природа была не лунной, а солнечной, не фиолетово-дымной, а блистающе-золотой. Над каждым прибывающим сюда строем, над каждым бойцом, над его головой, вокруг его лица он прозревал едва различимое золотое свечение. Оно означало, что над каждым героем витали светлые духи. Он вдруг вспомнил огромную длинную икону в Третьяковке, к которой в детстве подводила его мама. «Церковь воинствующая» – конные и пешие ратники, шлемы, копья, щиты, и над ними, над хоругвями, стягами мчатся пернатые ангелы, трубят в золотые трубы.