Чтение онлайн

Я откашлялся, утёр слёзы, выпрямился. Горло горело, в желудке полыхало. Мир совершил кувырок и снова вернулся на привычное место.

— Ладно, — сказал я, возвращая фляжку. — Хорош рассиживаться. Давай, что осталось, погрузим, да назад двинем. Пока на звук выстрелов со всей округи дрянь не сбежалась.

Хватит с меня на сегодня лесных приключений!

Обратно мы ехали молча.

Григорий правил, я сидел рядом, привалившись спиной к брёвнам, держал на коленях перезаряженный штуцер и смотрел, как мимо медленно проплывает поле. Лошадёнки тянули груз на удивление бодро — видимо, чуяли близость дома. Или близость овса, что, в сущности, одно и то же.

Говорить было не о чем. Ну, встретили огромного мёртвого волка. Ну, чуть не сожрал он нас. Эка невидаль. Насколько я понял, в здешних местах это не то чтобы событие — так, деталь привычного крестьянского быта, в который я постепенно погружался. Да и не хотелось трепаться, на самом деле. Устал я за сегодня. Пожалуй, так, как до этого не уставал никогда в жизни.

Даже после самых разгульных петербургских ночей, после которых просыпаешься в чужой квартире с головной болью и смутным чувством вины, — даже тогда не было этого ощущения выжатости. До дна, до последней капли. Руки, ноги, спина, голова — всё болело, ныло и требовало от хозяина немедленно принять горизонтальное положение и не менять его как можно дольше. А на дне всего этого — густая, вязкая мерзость, облепившая уже не тело — душу.

За последние несколько дней я увидел и убил больше мертвяков, чем когда-либо в своей жизни. И не могу сказать, что был от этого в восторге. О том, что всё это — бывшие люди, которым не повезло, я старался не думать. Потому что, если задуматься о том, что где-то за этими слепыми буркалами, за оскаленной пастью и скрюченными пальцами прячутся остатки чего-то человеческого… Нет. Так в следующий раз и рука дрогнуть может. И тогда уже сам будешь шататься по окрестностям, пока башку не снесут.

Деревня показалась из-за поворота, и я сразу понял, что что-то было не так.

За частоколом стоял гам. Не привычный деревенский фоновый шум, состоящий из мычания скотины, переклички баб да ребячьего визга. Другой. Тревожный. Кто-то причитал, кто-то орал, кто-то будто оправдывался — голоса перебивали друг друга, сливались в неразборчивую кашу, и во всём этом шуме слышалась паника. Я напрягся. Что там ещё случилось за время нашего отсутствия?

Телега подкатила к воротам. Григорий натянул вожжи, останавливая лошадёнок, сунул два пальца в рот и залихватски свистнул.

Свистел он виртуозно. Свист ударил по ушам, как выстрел, и за воротами на мгновение стало тихо. Смотровое оконце отворилось, в нём показалась физиономия — лохматая, перепуганная, с вытаращенными глазами. Физиономия уставилась на нас, побелела и исчезла. Оконце захлопнулось с таким треском, что, кажется, доска лопнула.

— Мертвецы! — заорали за воротами. — Мертвецы пришли!

— Мертвецы ему, — проворчал Григорий.

Он набрал полную грудь воздуха и гаркнул так, что аж лошади шарахнулись.

— Ты там совсем, что ли, тронулся?! Какие, в бога душу мать, мертвецы?! Открывай давай, не то так вздую, что непокойцам радоваться будешь!

За воротами воцарилась напряжённая тишина. Потом послышался шёпот, бормотание, и, наконец, осторожный скрип засова.

Створки медленно разъехались.

За ними стояла толпа. Деревенские мужики сбились в кучу и застыли в угрожающих позах — кто с топором, кто с вилами, кто с дрекольем. Бабы жались позади, из-за юбок выглядывали ребятишки. В первом ряду стояли наши герои, все четверо: Степан с колуном, Тимоха с вилами, дед Игнат с рогатиной и Петруха, который до побелевших костяшек впился в свой ржавый мушкет и целился куда-то в мою сторону.

— Петруха, — сказал я устало. — Опусти мушкет. Я живой.

Петруха мушкет не опустил. Руки у него тряслись так, что ствол ходил ходуном.

Впереди толпы стоял Ерофеич. Армяк застёгнут, лицо красное, в руке — зачем-то — ухват. Вгляделся, прищурился.

— Барин? Это точно вы?

— Нет, блин, — ответил я, слезая с телеги. — Тень отца Гамлета.

— Чиво?

— Да хоть бы хрен чего! Вы что тут устроили?

Ерофеич замахал руками:

— Дак, барин! Дак, вон, Петька прибежал, — он ткнул ухватом в сторону Петрухи. — Базлает, дескать, вас с Гришкой в лесу мертвяцкий волк пожрал! Насмерть, говорит! Только они вчетвером и спаслись! Волк, говорит, как раз на лошадёнку отвлёкся, вот они и сбежать успели!

Я медленно повернулся к Петрухе. Тот, наконец, опустил мушкет и смотрел на нас с Григорием с таким выражением, будто увидел восставших из гроба. Что, учитывая здешнюю обстановку, было не так уж далеко от истины.

— Живой, — пробормотал Петруха. — Барин… Живой…

До Ерофеича, кажется, начало доходить. Лицо его покрылось красными пятнами, и я даже испугался, как бы его удар не хватил. Однако переживать, как выяснилось, нужно было не за старосту. Развернувшись к Петрухе, Ерофеич отвесил ему такого леща, что у того с башки слетел картуз и улетел куда-то за спины толпы.

— Пожрал, значит?! Волк?! — Ерофеич замахнулся снова. — Ах ты ж прохиндей! Да я тебя!.. Да вы… Да вы сбежали, трусы проклятые! — Новый подзатыльник. — Барина с Гришкой сбросили!

— Хватит, — сказал я, спрыгивая с телеги, и это короткое слово прозвучало вдруг так веско, что на миг перед воротами снова наступила тишина.

Ерофеич замер с занесённой рукой.

— Правильно сделали, что сбежали, — сказал я.

Толпа замерла. Этого они не ожидали. По лицам было видно: ждали порки, разноса. А тут — «правильно сделали».

— Ничем бы они там с топорами своими не помогли, — устало продолжил я. — Всех бы волчара сожрал. Оно нам надо? А вот за то, что врать вздумали вместо того, чтоб помощь вести…

Я замолчал и обвёл взглядом всех четверых. Степан смотрел в землю. Тимоха, судя по виду, готов был сквозь эту самую землю провалиться. Дед Игнат угрюмо сопел, стараясь не смотреть мне в глаза, и один лишь Петруха без картуза, с покрасневшим ухом, кажется, не очень понимал, что вообще здесь происходит.

— Если подобное повторится, — проговорил я, — врунов я прикажу выпороть на дыбе. Или самолично шкуру спущу — да так на дыбе на ночь и оставлю. Переживёт ночь — хорошо. Сожрут — туда и дорога. Нам здесь те, кто будет врать, лишь бы собственную жопу спасти, и даром не нужны. И это касается каждого. Всем понятно? — гаркнул я, да так, что толпа вздрогнула, а бабы ахнули.