Стадион
Шрифт:
— Кого же вы ищете? — спросил Русанов.
— Я думаю, даже вы сможете мне помочь, — ответила Нина. — Если у вас есть время, я попросила бы рассказать мне, что делается на этой площадке.
— Для чего это или для кого?
— Я буду писать очерк о строительстве Крещатика.
— Ах, вы журналистка! — В голосе Русанова прозвучала явная ирония, и Нина разозлилась. Теперь уже для Русанова не могло быть никаких оправданий — все, что он говорил или делал, казалось Нине враждебным по отношению к ней.
Владимир Русанов и в самом деле был далек от доброжелательности. Наоборот, Нина сейчас вызывала в нем только раздражение. Молодой человек не понимал или не хотел понять, каковы его причины. Нина очень нравилась ему, а признаваться в этом самому себе не хотелось. Казалось, что это было бы равносильно признанию крупного поражения.
— Нет, я не журналистка, я пока еще студентка.
— А, значит, пришли к нам практиковаться! — откровенно насмехался Русанов, забывая собственное положение на этом строительстве.
Нина не простила ему этого.
— А вы тут, вероятно, главный инженер? — язвительно спросила она.
Русанов покраснел.
— Одним словом, что вам здесь нужно? — спросил он. — Мне некогда долго разговаривать.
— Мне тоже, — ответила Нина. — Я поищу кого–нибудь более осведомленного в делах строительства.
Она важно отошла от Русанова, разыскала бригадира, показала ему свои документы, и тот долго рассказывал девушке, как работает бригада, монтирующая кран, как будет действовать эта сложная и умная машина, повел ее к экскаватору и так же подробно рассказал о нем, перечислив даже главные детали огромной машины.
Еще не представляя себе, что она будет делать со всеми этими сведениями, Нина аккуратно записывала их в блокнот. Она разберется потом, а сейчас нужно брать все подряд — и важное и даже лишнее. Слушая бригадира, Нина заметила, что Русанов следит за их разговором, и это раздражало девушку.
— Видите, какие нам чудесные машины дали, — говорил бригадир, — и работе хорошо и человеку облегчение. Машины дали, а где к ним запасные части? Нету к ним запасных частей. Что сломалось, беги в мастерские, делай заново. Другой раз из–за чепухи по нескольку часов стоим. Вот об этом вы лучше написали бы. А машины хорошие. Техника.
— Да, техника, — повторила Нина. Блокнот ее был уже весь исписан. Материала, наверное, хватит не на один, а на несколько очерков. Она пожала бригадиру руку, поблагодарила за рассказ и пошла к выходу.
Русанов стоял возле верстака с тисками и сверлил электродрелью дырку в толстой железной балке. Дрель мелко тряслась в его руках, и казалось, будто он изо всех сил старается удержать какое–то рвущееся из рук странное живое существо.
Когда Нина проходила мимо, он выключил ток, инструмент сразу замер у него в руках.
— Товарищ Сокол, я хочу сказать вам одну вещь.
Нина остановилась, холодно глядя на него и всем своим видом давая понять, что слова, сказанные товарищем Русановым, не могут представлять для нее какого–либо интереса.
— Слушаю вас.
— Когда будете писать очерк, не забудьте, что на строительстве, кроме машин, работают и люди.
Нина в недоумении сдвинула брови. Это что, какой–то намек? Как понять эти слова? Но раздумывать было некогда. Надо сейчас же ответить.
— Во всяком случае о вас, товарищ Русанов, мне писать не придется, — отрезала она и направилась к выходу.
Выйдя на улицу, Нина внимательно перечитала свои записи — материала больше чем достаточно, очерк должен получиться очень интересным.
И все–таки она почему–то не была довольна. Разговор с Русановым не выходил у нее из головы, и в конце концов это стало ее раздражать. Чего ради она так много думает об этом самоуверенном — да, да, несомненно самоуверенном, — заносчивом парне?
И по пути на стадион она опять все время думала о нем. А что он хотел сказать своей последней фразой? Конечно, там работают и машины и люди. Нина так и напишет. И довольно думать о нем. Довольно!
Но как ни приказывала себе Нина, а мысли ее все возвращались к Русанову, и думать о нем становилось все приятнее. Она поймала себя на этом и окончательно рассердилась. Только этого не хватало!
«А какой он смешной в своей спецовке!» — в тот же миг почти ласково подумала она и улыбнулась.
Ох, и досталось же ей от самой себя за эту улыбку!
В тот день все у нее не ладилось, всюду, казалось, ее преследовала неудача. Выдаются же в жизни такие неприятные дни? Максимов выдумал какие–то дурацкие упражнения: заставил девушек то прыгать, как лягушки, то ползать по земле. Наверное, со стороны это выглядит ужасно нелепо. И зачем ему понадобилось выставлять Нину на смех? Это для таких, как Ирина, которая ползает по земле с таким видом, будто ест конфету. А для Нины эти упражнения не годятся.
— Не хочу я делать эти упражнения, Николай Дмитриевич, — поднимаясь с травы, сказала Нина, — это не для меня. Они мне не нужны.
Максимов удивленно посмотрел на нее, стараясь понять ее настроение.
— Нет, они тебе нужны, и ты будешь их делать, — спокойно и уверенно сказал он.
— Нет, не буду!
Максимов выдержал долгую паузу.
— Что с тобой сегодня, Нина?
— Ничего.
Нина закусила губу, опустилась на траву и снова принялась за упражнения.
Софья Карташ, следившая за тренировкой группы Максимова, стоя у барьера, слышала этот разговор до последнего слова и уловила все его оттенки. «Нина стала известной спортсменкой и очень изменилась, — думала она, — а Максимов относится к ней по–прежнему, требует с нее так же, как требовал раньше. А к Нине сейчас нужен другой подход».
После окончания занятий, когда девушки, вымывшись и переодевшись, выходили из раздевалки, Карташ как будто случайно обратилась к Нине:
— Ну что, Нина, трудно вам сейчас работать с Максимовым?
Нина обрадовалась. Вот наконец хоть один человек ее понял.
— Просто беда, Софья Дмитриевна, я даже не понимаю, чего он от меня хочет. Какие–то дурацкие упражнения!
— И к тому же никому не нужные… А вы не хотели бы работать со мной? — небрежно спросила Карташ.
Нина удивленно взглянула на нее. Такая мысль никогда не могла прийти ей в голову. Обидеть Максимова? Да разве это возможно? Ведь он нашел ее, воспитал, ведь ему она обязана своими успехами.